Автор Дарья Десса
Глава 15
Когда бойцы из отделения охраны привезли военврача Жигунова в госпиталь, доктор Соболев ахнул, увидев, в каком состоянии поступил его друг. Он выглядел так, словно его сначала трактор переехал, а потом облили бензином и подожгли, но быстро потушили, опасаясь серьёзных последствий.
– В смотровую его, быстро! – скомандовал Дмитрий, и в этот момент Гардемарин раскрыл глаза и, обведя пространство вокруг, слабо улыбнулся:
– Наконец-то я дома.
– Ну, если для тебя наш госпиталь уже родным домом стал, боюсь предположить, что дальше будет, – усмехнулся военврач Соболев, продолжая осмотр. Гематомы, порезы, переломы как минимум трёх рёбер, но судя по отсутствию кровотечения, без смещения, лёгкие не повреждены и другие внутренние органы тоже. На затылке – здоровенная шишка, а лицо в синяках, но Дмитрий сразу догадался: их источник, кажется, какой-то другой.
Жизненные показатели Жигунова оказались вне опасности. Сделав ему обезболивающий укол, обработав раны на коже, в том числе несколько небольших ожогов на икрах, – почему-то сзади у него оказались обгоревшими штаны, – военврач Соболев стал расспрашивать у друга, что с ним случилось.
Оказалось, Жигунов угодил в целый ряд приключений. После того, как отправил Ниночку вместе с офицером – доверенным лицом доктора Печерской – в Петербург, сам решил немного отдохнуть и развлечься. Зашёл в кафе, познакомился там с блондинкой и собирался приятно с ней ночь провести, но её коллега резко этому воспротивился. Дальше была короткая драка («Ты бы видел, как я его отделал!» – с гордостью заявил Гардемарин), потом прибыл военный патруль.
– Они меня сразу узнали и тут же отпустили, пожелав хорошей дороги, – снова соврал Денис. – Дальше я сел в машину и поехал в госпиталь, но по пути на меня спикировал «комик». Как там машина, кстати?
– Вдребезги, полностью сгорела, – ответил Соболев. – Знаешь, Денис, а ведь ты эту дату можешь отмечать, как свой второй день рождения. В рубашке на свет появился: всю заднюю часть УАЗика разорвало, его швырнуло об дерево, а у тебя только сломаны рёбра и ссадины. Шишка на голове только меня несколько тревожит. По-хорошему, надо бы сделать МРТ, но откуда ему тут взяться?
– Насколько с рёбрами всё плохо? – спросил Жигунов, становясь серьёзным.
– Без смещения, внутреннего кровотечения нет. До свадьбы заживёт.
– До моей или твоей? – усмехнулся раненый.
– Это как получится, – ответил военврач Соболев и помрачнел. Гардемарин сразу же заметил резкую перемену в его настроении и спросил:
– Что, о Кате по-прежнему никаких известий?
Дмитрий отрицательно помотал головой. За эти двое суток, что доктора Прошиной не было рядом, поскольку она оказалась в серой зоне, он весь извёлся. В первой день замучил подполковника Романцова требованиями уточнить обстановку. Но тот лишь разводил раз руками, снова и снова связываясь со штабом группировки и с командиром медицинского батальона, который так наплевательски распорядился судьбой Екатерины Владимировны, отправив опытного хирурга в самое пекло.
– Ладно, отдыхай пока. Судя по твоему состоянию, ты теперь на больничном, – сказал Соболев, пожав плечо друга, из-за чего тот поморщился от боли. Дмитрий улыбнулся. – Значит, я прав. Ты весь сплошной синяк и… недоразумение.
Вскоре Гардемарина перевезли в отдельную палату, – Олег Иванович распорядился организовать такую для сотрудников госпиталя и «высшего командного состава, которому требуется большая приватность», как объяснил своё решение. Оставшись один, военврач Жигунов, глядя в брезентовый потолок, думал о том, что Дмитрий совершенно прав. Судьба дала ему второй шанс, подарив жизнь. Сколько народу здесь, на СВО, погибло из-за этих треклятых дронов! А он жив и почти невредим, хотя от машины ничего не осталось: когда раздался взрыв, его выбросило из неё, – благо ехал без крыши, хотя такое и запрещалось, – и швырнуло в сторону.
Упал, отрубился, а пришёл в себя из-за того, что сильно пекло ноги, – оказалось, от близкого жара горящей тачки стала тлеть ткань одежды. Перевернулся на спину с трудом, превозмогая боль, потёрся кое-как ногами об траву, благо та ночью была сырая от росы, затушил и стал ждать, когда станет полегче. Но вскоре его нашли бойцы охраны.
Военврач Жигунов никогда не считал себя человеком слова и дела. Он по жизни был балабол и вертопрах. Сулил женщинам горы золотые, поездки на морские курорты и прочие наслаждения, а чаще всего всё ограничивалось бурной ночью в его холостяцкой квартире, которая становилась таковой всякий раз после очередного развода. Все, кто имел неудовольствие узнать о ненадёжности Гардемарина, не стремились продолжать с ним отношения. Потому он чаще всего ограничивался мимолётными романами.
Теперь, лёжа в одиночестве, он вдруг представил, что ему, Денису Жигунову, скажем, лет 75, и он в больнице родного Саратова. Лежит и не то чтобы помирает, но возраст-то преклонный, всякое случиться может. Но даже не в этом беда, а в том, что знает: никто не придёт. Когда-то он не стал поддерживать отношения с единственной девушкой, которую по-настоящему любил, и она родила ему сына, а отцом он быть не захотел. Потом нашёл девочку в развалинах села Перворецкое, отправил её в Петербург и оставил там, не став за ней возвращаться.
Сегодня у него день рождения. Ему исполнилось 75 лет. Но никто не придёт. Одинокий, больной, старый и никому не нужный, он из этой больницы, скорее всего, выйдет вперёд ногами, и некому будет идти за гробом… Живо представив себе эту картину, военврач Жигунов потянулся к телефону на тумбочке, благо тот уцелел, поскольку лежал в кармане штанов. Да и чему там ломаться? Простая звонилка. Доктор набрал знакомый номер, и пока шли гудки, прочистил горло. Когда установилось соединение, сказал, робея и волнуясь:
– Катюша, здравствуй.
***
Уже почти рассвело, когда врачи и медсёстры – всё, что осталось от медицинской роты, – наконец добрались до широкой лесополосы. Впереди тянулась гряда высоких деревьев, будто стражи, защищающие пространство от вражеских глаз. Забравшись поглубже в заросли, медики обнаружили полуразрушенный блиндаж, построенный кем-то наспех и потом размётанный почти полностью близким взрывом. Стены его наполовину провалились, а крыша была лишь символической – сплетение сломанных веток да несколько кусков брезента, оставшихся Бог знает от чего. Он напомнил медикам тот подземный бункер, из которого им с таким трудом удалось выбраться после внезапного артналёта. Но здесь всё-таки было попроще: не бетонные плиты перекрытия над головой, а ветки, которые хотя бы не давили своей тяжестью. Пришлось добавить ещё несколько слоёв, чтобы укрепить рваную крышу и сделать её хоть немного надёжнее.
За всю ночь они прошли всего два километра, давшихся такой ценой, будто это был марафон через ад. Двигаться пришлось по перепаханному полю, где чёрная, вязкая земля килограммами налипала на обувь. Каждый шаг становился настоящей пыткой: порой, чтобы освободить ногу, приходилось тянуть её руками, выдёргивая из плена. Там, где земля была чуть суше, передвижение шло быстрее, но стоило в небе чему-то хотя бы отдалённо зажужжать или зашуршать – будь то дрон или просто случайная птица – как все дружно падали на землю и лежали без движения. И каждый раз в голове возникала одна и та же мысль: «Пожалуйста, пусть у него не будет тепловизора. Пожалуйста, пусть это окажется наш».
Но даже если дрон действительно был своим, что толку? Как понять? На крыльях и фюзеляжах самолётов рисуют флаги, опознавательные знаки, эмблемы частей. А дрон размером с чайник или микроволновку – что ты там разглядишь? Да и времени на разглядывание не было: малейший намёк на движение мог превратиться в приговор. Командир медроты, старший лейтенант Жильцов, строго-настрого запретил любые попытки сигнализировать: «Не геройствуйте, – сказал он своим спутницам. – Любую «птичку» воспринимайте исключительно как вражескую». Так и делали, чувствуя себя беззащитными зайцами, за которыми ведёт охоту небесный хищник – ястреб, сокол или орёл.
Когда оказались в лесополосе, стало чуточку спокойнее. Густые кроны деревьев, усыпанные молодой весенней листвой, будто создавали защитный купол, скрывая их от вражеских глаз. Ноги уже не увязали в грязи, а воздух стал свежее, пропитанный первыми весенними ароматами.
– Зелёнка – наше всё, – произнёс устало командир медроты, укладываясь на землю и облегчённо выдыхая. Его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом.
– При чём тут зелёнка? – удивилась медсестра Анна, которая, кажется, не поняла, о чём речь. – Мне кажется, сейчас чаще стали использовать другие антисептики.
– Да я не про них, – усмехнулся Жильцов. – Я про природу. Зелёнкой ещё в Афгане стали называть такие вот заросли, потому что хорошо скрывают живую силу и технику. Двоякая штука: с одной стороны, это хорошо – можно самому спрятаться и замаскироваться, как мы теперь. С другой – если там враг, а ты едешь мимо в колонне, всё может обернуться очень нехорошо.
– Вы так говорите, будто сами видели подобное, – заметила военврач Прошина. Её тон звучал чуть укоризненно, но не зло. Она искренне не любила болтунов и людей, склонных к преувеличениям. Оттого и отношения с доктором Жигуновым у неё не складывались – тот был из категории тех, кто любил приукрасить события прошлого.
– Мне пятьдесят три года, Катерина, – устало ответил Максим Максимович. – Мне в 1999-м довелось поучаствовать в одном, как его теперь называют, локальном конфликте. Работал себе хирургом в поликлинике, а тут вдруг вызвали повесткой из военкомата. Якобы на сборы. Мол, всего месяц, и по домам. Оказалось – отправили на Кавказ, в самую гущу событий. Пришлось не месяц, а целых три проработать в таком же госпитале, какой у вас теперь. Потом наверху что-то передумали, и меня вернули домой. Так что да, насчёт «зелёнки» и прочего… насмотрелся ещё там.
– Простите, я думала, вам лет сорок пять, вы такой… – пробормотала доктор Прошина смущённо, явно не ожидавшая такого признания.
– Хорошо сохранился для своих лет, – усмехнулся Жильцов, но улыбка его быстро угасла.
Продолжая прислушиваться и ни на минуту не теряя бдительности, медики позавтракали тем, что оставалось от сухпайков. Но старший лейтенант попросил снова не доедать все припасы, оставить на потом. Неизвестно же, когда до своих доберутся, а среди местных полей и перелесков отыскать пропитание, скорее всего, не получится. Потому пришлось экономить.
Солнце уже поднялось выше, и лучи его пробивались сквозь листву, создавая причудливые узоры на земле. Медики молча наблюдали за этим естественным световым шоу, каждый думая о своём. Кто-то вспоминал дом, кто-то – семью, а кто-то просто мечтал о том, чтобы этот кошмар закончился как можно скорее.
***
Стоит мне сказать Ниночке на следующее утро, что её нужно отвезти в больницу, чтобы она прошла там обследование, как девочка неожиданно начинает плакать. Не бьётся в истерике, не стучит ручками и ножками, не кричит «Не хочу! Не буду!» Она просто опустила голову, задрожали маленькие плечики, и на одежду, которую я нашла для неё в шкафу Олюшки, – дочь без уговоров согласилась поделиться, – закапали слёзы.
Сажусь рядом с Ниночкой на кроватку, беру за подбородок, приподнимаю голову. Смотрю в мокрые глазки.
– Маленькая, – говорю ласково. – Что такое? Тебя там просто доктора посмотрят, сфотографируют рентген-аппаратом, проверят, как организм работает, ничего страшного не будет, обещаю. Разве что в пальчик уколют, и всё.
Ниночка перестаёт плакать, тяжело и глубоко вздыхает и говорит:
– Я знаю, тётя Элли… Вы меня там оставите насовсем. Пока не приедет папа… – после молчит и добавляет ещё печальнее, отчего у меня ноет сердце, – если он вообще когда-нибудь за мной приедет.
– Ну что ты такое говоришь, Ниночка! – прижимаю её к себе, глажу по головке, и ощущение такое, словно рядом моя Олюшка, – когда гостью вчера купали, волосы помыли тем же шампунем, который так нравится моей дочке, с запахом полевой ромашки. – Папа обязательно приедет. А я, пока ты будешь в клинике, стану приходить каждый день. Я же там работаю, мне будет нетрудно. Не волнуйся.
Ниночка смотрит на меня пристально.
– Вы обещаете, тётя Элли?
– Конечно, даю слово, – говорю ей совершенно серьёзно.
Девочка ласково прижимается ко мне, обнимаю её, ощущая, как часто-часто стучит маленькое сердечко.
***
– Ну что, доктор Гардемарин. Мой диагноз в отношении тебя полностью подтвердился. Начальник госпиталя принял решение отправить тебя в тыл. Вернёшься, когда рёбра заживут, недельки через три-четыре, у тебя ещё ведь отпуск не отгулян, верно? – сказал военврач Соболев, зайдя поздно вечером после смены к другу в палату.
Гардемарин встретил его широкой улыбкой.
– Радуешься, что столько времени будешь валяться вдали от этого всего? – спросил Дмитрий насмешливо.
– Я с Катей разговаривал, – сообщил Жигунов. – Да, и с доктором Печерской!
– Вот это уже интересно, рассказывай! – почти потребовал Соболев, усаживаясь на табурет напротив койки.
Пришлось Гардемарину второй раз за день начать повествование. Беседа с Катей Романенко была непростой. Денис ощутил, насколько глубока её обида за невнимание к ней и сыну. Но в то же время она снова поблагодарила за спасение Богдана, и, насколько понял военврач, перестала всё-таки на него так сильно злиться, как несколько дней назад, когда послала подальше и отказалась разговаривать дальше.
Это дало Жигунову надежду на продолжение разговора, так и получилось. Он признался, что все эти годы Катя была единственной, кого он по-настоящему любил. Что жутко сожалеет о том, каким глупым был. Что мечтает встретиться с ними, остаться рядом и больше никогда не оставлять одних. Катя слушала и не перебивала, не задавала вопросов.
– Наверное, не слишком мне поверила, конечно, – с тихой грустью сказал Денис и тут же воспрял духом. – Так я в Питер поеду! Ну точно! Там подлечусь, а главное – увижу Катю с Богданом. Как думаешь, примут?
– Конечно примут, – улыбнулся военврач Соболев. – А с Ниночкой как?
– Всё хорошо, Элли их встретила и отвезла Ниночку к себе домой. Сказала, что поздно уже, не хочет, чтобы девочка испугалась незнакомого места и врачей. Переночует у неё дома, а потом решат.
– Элли, она просто… невероятная женщина, – искренне произнёс Дмитрий. – Честное слово, если бы не была занята, я бы на ней сам женился!
– Так что мешает? – усмехнулся Гардемарин. – Муж не стенка.
Соболев нахмурился.
– Денис, кончай эти свои грубые и неуважительные высказывания. Иначе поругаемся, – строго заметил он.
– Прости, само вырвалось.
– Смотри, как бы тебе кто-нибудь не оторвал то, что «само вырвалось», – сказал военврач, и пристыженный Жигунов отвёл глаза. Он прекрасно помнил, как много доктор Печерская уже сделала для него. По сути, помогла обзавестись семьёй. Ну или, по крайней мере, спасти их от гибели, доставив в Петербург.
– Так что, когда меня отправят в северную столицу? – сменил тему Гардемарин.
– Завтра утром уходит колонна. Но вот насчёт Питера не уверен. Скорее всего, Москва.
– Дим, а ты не мог бы… ну… договориться?
– С кем? С командующим группировки? Может, самом министру обороны или начальнику генштаба позвонить и замолвить о тебе словечко? Ты, друг мой, давай не борзей. И так скажи спасибо, что не здесь проведёшь этот месяц, – сказал Соболев.
– Так точно, товарищ майор, – делано серьёзно произнёс Жигунов. – Есть ехать в Москву…
***
Короткий отдых медиков в лесополосе был прерван жарким шёпотом старшего лейтенанта Жильцова:
– Тревога! Противник на двенадцать часов!
Женщины обернулись, не понимая. Военная терминология была для них ещё тёмным лесом. Они тревожно замотали головами по сторонам.
– Да прямо передо мной! – прошипел Максим Максимович. – Не высовываться! Передвигаться только ползком!
Анна осталась в блиндаже, Катерина и Валя подобрались к командиру их маленького отряда.
– Вот они, по полю крадутся, – кивнул Жильцов в ту сторону, откуда их четвёрка вышла на рассвете. – Через час, от силы полтора будут здесь, в лесополосе.
– Что же нам теперь делать? – испуганно спросила Валя.
– Сколько их там? – поинтересовалась доктор Прошина.
– Тридцать примерно, взвод, – ответил старший лейтенант. – Видать, за нами вдогонку послали. Эх…
Медики молча наблюдали за крошечными фигурками, которые медленно двигались им навстречу: пока две перебегают на новое место, остальные прикрывают, и так движутся цепочкой.
– Может, сможем от них оторваться? – с надеждой спросила Катерина.
– Не знаю, не знаю, – произнёс Жильцов и глубоко задумался. Он прикидывал, как правильнее поступить: всей группой попытаться оторваться от преследователей или ему остаться, чтобы задержать врагов, пока женщины уходят к своим. А может, принять бой? Ни один вариант ему не нравился.
– Тихо, – прошептал Жильцов, заметив, что Валя нервно теребит край своей куртки. – Не паникуйте. Пока они нас не видят, у нас есть шанс.
Он снова припал к земле, стараясь слиться с местностью, и внимательно следили за каждым движением вдалеке. Фигуры на поле двигались профессионально, но не безупречно. Максим Максимович отметил, что цепочка растянулась больше, чем следовало бы, а передовые бойцы слишком часто останавливались, чтобы проверить направление движения.
– Анна! – позвал он шёпотом через плечо. – Останься в блиндаже и наблюдай оттуда. Если что-то изменится – сразу дай знать.
Медсестра кивнула, хотя её лицо выдавало напряжение. Катерина, напротив, казалась собранной. Её руки, обычно такие аккуратные во время операций, теперь были плотно сжаты в кулаки.
– Если мы попробуем оторваться, то придётся двигаться очень быстро, – рассуждала она вслух. – Но здесь всё равно остаются следы: наш путь через поле, следы вокруг блиндажа. Они легко найдут нас.
Военврач Жильцов кивнул. Он уже пришёл к тому же выводу. Преследователи явно знали, куда идти.
– Есть вариант, – наконец произнёс он, повернувшись к женщинам. – Я остаюсь здесь и задерживаю их. Вы тем временем уходите вглубь лесополосы. Здесь много естественных укрытий, если правильно двигаться, можно затеряться.
– Нет! – почти выкрикнула Валя, но тут же прикрыла рот рукой, испугавшись собственного голоса. – Мы не можем вас бросить!
– Это не обсуждается, – твёрдо сказал Жильцов. – У вас есть шанс добраться до своих. А я… – он замолчал на секунду, словно подбирая слова. – Помогу выиграть вам время. Даже если они меня обнаружат, одному человеку легче спрятаться, чем четверым, один из которых ранен.
Катерина хотела возразить, но её взгляд встретился с глазами командира, и она поняла: спор бесполезен. Жильцов уже принял решение.
– Хорошо, – сказала она наконец, стараясь сохранять спокойствие. – Но мы не уйдём далеко. Как только сможете, догоняйте нас.
Максим Максимович усмехнулся, хотя в его улыбке не было радости.
– Ладно, договорились. Только не геройствуйте. Уходите как можно дальше. И помните: главное – не шуметь.
Они быстро разработали план. Катерина и Валя должны были двигаться вдоль линии деревьев, используя густые заросли как прикрытие. Анна оставалась в блиндаже ещё несколько минут, чтобы наблюдать за противником, а затем присоединиться к остальным. Жильцов же решил занять позицию чуть впереди, чтобы задержать врагов, если те обнаружат их следы.
– Удачи, – коротко сказал он, когда женщины начали собираться.
Катерина на мгновение замерла, глядя на него. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого просто кивнула и растворилась среди деревьев вместе с Валей.