Автор Дарья Десса
Глава 13
Осмотр опустевших позиций санитарной роты, которой командовал военврач Жильцов, поверг его вместе с доктором Прошиной в состояние глубочайшего потрясения, граничащего с ужасом. Долго и мучительно бродили они по изрытой снарядами местности, стараясь обходить зияющие воронки, опасаясь случайно наткнуться на обломки разрушенных блиндажей, служивших когда-то укрытием.
Медики искали выживших. Но, увы, не осталось никого. Лишь бездыханные тела: наши израненные солдаты, те, кто принял здесь свой последний, отчаянный бой, а также медицинские работники – верные подчинённые старшего лейтенанта, до последнего вздоха исполнявшие свой долг.
В какой-то момент Жильцов, подкошенный горем, бессильно опустился прямо на холодный, грязный пол траншеи, поник головой и судорожно обхватил её дрожащими руками. Доктор Прошина заметила, как мелко затряслись широкие плечи обычно невозмутимого Максима Максимовича. Он беззвучно рыдал, стараясь ни единым стоном, ни малейшим движением не выдать той бури отчаяния, что клокотала в его душе. Катерина и сама стояла на самой грани, едва сдерживая рвущиеся наружу горькие рыдания. Оба с леденящей душу ясностью поняли: пока они с таким трудом пытались выбраться из заваленного взрывом блиндажа, здесь, на этих самых позициях, разверзся кромешный ад.
Даже представить себе всю эту нечеловеческую жестокость было страшно, до мурашек пробирало от одной только мысли, как погибала санитарная рота. Судя по ужасающим следам, оставленным врагом, он подошёл к расположению подразделения слишком внезапно и стремительно, не оставив никому ни малейшего шанса на эвакуацию. Самоотверженные медработники, до последнего верные своему долгу, наверняка пытались отчаянно защищать свои позиции, но какие из них, по сути, воины?
Совсем рядом с ними, плечом к плечу, до последнего сражалось подразделение наших мотострелков. Им, понёсшим тяжёлые потери пришлось отойти. С собой, судя по всему, успели забрать лишь легкораненых, остальных, тяжёлых «трёхсотых», пришлось оставить. Как оказалось, на верную гибель.
– Эти… гады, они же всех безжалостно застрелили, понимаете?! – вдруг сорвался Жильцов, произнеся это яростным, клокочущим шёпотом, в котором сквозила нечеловеческая боль и ненависть. – Просто зверски добили всех беспомощных раненых! Никого, ни единой живой души не пощадили! – и тут же сорвался на длинную, злобную и неумелую ругань, как это часто случается с интеллигентными людьми, которых довели до такого отчаянного состояния, когда с помощью самых жутких, нецензурных слов хочется выплеснуть наружу всю свою внутреннюю, разъедающую боль и клокочущую ненависть.
Доктор Прошина всё прекрасно понимала, всем своим измученным сердцем чувствовала боль Жильцова. Пока они осторожно осматривали изуродованную территорию, увидела столько страшного, нечеловеческого, что эта картина навсегда, словно раскалённым клеймом, отпечаталась в её памяти, и она знала, что никогда не сможет забыть увиденное. Тела несчастных раненых, застывшие в неестественных позах прямо на койках, где их и застали безжалостные вражеские автоматные очереди. Погибшие санинструкторы, отчаянно пытавшиеся, видимо, собой остановить бессмысленную казнь своих беспомощных подопечных. Несколько отважных медиков лежали, сжимая в руках оружие, – успели принять неравный бой, но, увы, не смогли остановить врага.
Над санитарной ротой висела зловещая, гнетущая тишина: лишь заунывно гулял холодный ветер, разнося в пропитанном гарью воздухе тошнотворные запахи войны и смерти, а с затянутого дымкой высокого неба едва пробивался тусклый свет луны, призрачно заливая изрытое воронками, искорёженное пространство мертвенным, холодным светом. Доктор Прошина, собравшись с духом, тихо подошла к своему коллеге, осторожно положила ему ладонь на плечо, несильно сжала и тихо, но твёрдо произнесла:
– Максим Максимович, нам нужно как можно скорее выбираться отсюда.
– Да… да, конечно, Катерина, вы абсолютно правы, – старший лейтенант медленно поднялся на ноги, устало провёл рукавом по покрасневшим от слёз глазам, стирая солёную влагу. – Давайте попробуем отыскать хоть что-нибудь съестное, оружие обязательно заберём, а после… после мы вернёмся к нашим медсёстрам.
– Хорошо, Максим Максимович, – тихо ответила доктор Прошина, чувствуя, как в её душе поднимается новая волна горечи и решимости.
***
– До свидания, папочка! – Ниночка с улыбкой помахала военврачу Жигунову, выглядывая из задней двери легковушки.
– До свидания, солнышко! Увидимся в Петербурге! – ответил ей Денис, широко улыбаясь и ощущая при этом, как сердце сжимает невидимыми холодными ладонями тоска. Ему очень не хотелось расставаться с девочкой. С момента знакомства, и особенно за эти полчаса расставания Гардемарин вдруг понял, как сильно прикипел душой к Ниночке. Никогда прежде не испытывавший родительских чувств, теперь он тревожился так, как это делает отец, чья дочь уезжает далеко от дома. Тут были и волнение, и тревога, и грусть, и надежда, и… любовь.
Осознав это, когда машина, за рулём которой сидел Михаил Левченко, скрылась за поворотом, военврач Жигунов покачал головой: «Да ну, глупости. Она же мне не родная совсем. Я знаю её меньше двух недель. Что за глупости? Какая ещё отцовская любовь? Придумал сам себе всякое…» Он вернулся к УАЗику, на котором приехал в бывший пионерлагерь, и решил на обратном пути посидеть в каком-нибудь кафе, хоть немного ощутив обстановку мирной жизни, по которой соскучился.
Долго искать не пришлось: заведение под названием «Тёплый стан» обнаружилось буквально в полукилометре, пока военврач кружил по городку. Жигунов припарковал машину, вошёл в кафе и сразу будто в иное измерение попал. Здесь громко играла музыка, на танцполе двигались ей в ритм несколько пар, вдоль стены за длинным столом радовались жизни люди в гражданском.
Военврач сел за дальний столик, к нему подошла официантка, подала меню.
– Что за праздник? – спросил Гардемарин.
– Корпоратив, – ответила девушка. – Филиал московской компании, – ответила она. – Что-то сразу закажете или мне попозже подойти?
Офицер быстро пролистал меню. Разнообразие бросалось в глаза, манило основными блюдами и закусками, салатами и десертами, – всем тем, чего Денис не видел уже давно и успел соскучиться. Он выбрал борщ и котлеты с пюре, нарезку из овощей, от алкоголя, поскольку за рулём, отказался. Пока ждал заказ, смотрел на радующихся жизни людей, ощущая себя пришельцем из другого мира. Там, откуда он приехал, идёт война, гибнут военные и гражданские, каждый день медики из кожи вон лезут, чтобы вытащить из раненых куски металла, остановить кровотечение, собрать разорванную плоть, возвращая пациентам надежду на жизнь и выздоровление.
Здесь всё совсем иначе: пьяные мужчины и женщины лихо отплясывают под иностранную музыку, словно совсем недавно и этот город не подвергался регулярным обстрелам и бомбёжкам, пока нашим войскам не удалось отбросить противника дальше. Опасность для местных жителей оставалась и теперь, но, похоже, тут все забыли о войне.
Доктор Жигунов покачал головой, отгоняя плохие мысли, и вскоре радовался простой сытной пище. Когда осилил тарелку борща, заметил, как от корпоративного стола за ним наблюдает симпатичная девушка лет двадцати пяти. В военвраче сразу проснулся Гардемарин: смотревшая была в его вкусе: грудь третьего размера, пусть не натуральная, но всё-таки блондинка, подведённые глаза, яркая помада, одета… ну, немного провинциально, но вполне себе. Ощущая прилив интереса, Жигунов, перехватил её взгляд, улыбнулся в ответ и показал глазами на пустующий рядом стул. Мол, не желает ли барышня ко мне присоединиться? А то сижу здесь просто так, и некому скрасить одиночество сурового воина.
Девушка что-то прошептала сидящей рядом то ли коллеге, то ли подружке. Та оглянулась, оценивающим взглядом прошлась по Жигунову, который даже приосанился, чуть выпятив грудь, хихикнула и кивнула. Видимо, это означало согласие, после чего блондинка поднялась и направилась к военврачу.
***
– Стойте! – резко прошипел старший лейтенант Жильцов, резко подняв ладонь. Шедшая позади него по ходу сообщения Катерина ткнулась в его спину лицом, сделала шаг назад и замерла. – Слышите?!
Доктор Прошина прислушалась. Вдалеке раздавались мужские голоса. Грубые, насмешливые. В ответ им звучали женские: умоляющие, испуганные.
– Это… враги… – прошептал Максим Максимович. – Они наткнулись на Аню с Валей… Вот же беда…
– Судя по голосам, их немного, – заметила доктор Прошина. – У нас же есть оружие. Давайте нападём!
– С ума сошли? А если их там человек десять? Нас же в мелкую окрошку…
– Что теперь, прятаться здесь, пока они там с нашими коллегами… Представляете, что могут сделать?! – с перекошенным лицом спросила Катерина.
Жильцов опустил взгляд. Он прекрасно понимал, что теперь угрожает медсёстрам. Голодные, озверевшие, вооружённые мужики с одной стороны, а против них – две беззащитные женщины, одна из которых со сломанной рукой и перенёсшая операцию. Глядя на комроты, доктор Прошина вдруг поняла, что его парализовал страх. Она понимала, что Максим Максимович не празднует труса, видела его за работой и когда он яростно копал из последних сил, чтобы вызволить всех из земляного плена. Но теперь, видимо, в его душе произошёл надлом.
– Ну, тогда я сама, – решительно сказала доктор Прошина, бросая на землю свой рюкзак, в который они сложили несколько найденных сухпайков, три фляжки с водой, аптечки и патроны в магазинах.
– Что такое «сама»? – изумился Жильцов, глядя на врача с затаённым страхом. – – Решили в штурмовика поиграть? Вас застрелят!
– Руки коротки! – резко ответила Катерина и, пригнувшись, поспешила к медсёстрам.
Идти пришлось метров двадцать извилистым путём, – во многих местах ход сообщения был полуразрушен бомбёжкой. Ещё около тридцати шагов доктор Прошина ползла, моля небеса лишь о том, чтобы успеть, и солдаты врага, наткнувшиеся на наших медиков, не причинили им вреда. Чем ближе становилась Катерина к голосам, тем сильнее спешила: противник от неприятных слов собирался перейти к делу.
На расстоянии примерно десяти метров доктор замерла. Над воронкой, в которой находились медсёстры, на фоне подсвеченного луной неба высились три фигуры. Поняв, что их пленницы безоружны, свои автоматы они закинули на спины и теперь оживлённо переговаривались. Ветер донёс до Катерины запах перегара, стало ясно: враги пьяны, расслаблены и обсуждают, кто из них «будет первым вон с той, с перебинтованной рукой».
Доктор Прошина осторожно, стараясь не издавать громких звуков, опустила флажок предохранителя на автомате в промежуточное положение. «Господи, прости и помилуй мя, грешную», – произнесла мысленно, поймала первую фигуру, что стояла на самом краю воронки и плавно, как на стрельбище учили, нажала спусковой крючок. В ночной тишине оружие загромыхало невыразимо сильно, больно ударяя по барабанным перепонкам и, словно дикий зверь, пытаясь вырваться из рук. Но Катерина прочно удержала его, и спусковой крючок отпустила, лишь когда механизм сухо щёлкнул, – кончились патроны.
С широко расширенными от ужаса глазами доктор Прошина перевела взгляд от дымка, струящегося из автоматного ствола, в ту сторону, куда выпустила весь рожок. Там, на земле, выглядя, словно сломанные злым ребёнком куклы, лежали три тела. Признаков жизни они, кажется, не подавали. Тяжело дыша и стараясь унять бешено бьющееся сердце, Катерина осмотрелась, прислушиваясь. Вокруг вновь воцарилась мёртвая тишина. Тогда она, сменив на всякий случай пустой магазин на полный, стала красться к воронке.
Подошла к убитым врагам. Все трое не шевелились. Тогда врач сделала шаг и заглянула в воронку. На дне её, прижавшись друг к другу, в ужасе тряслись медсёстры.
– Девчата, это я, доктор Прошина, – позвала их Катерина. – Всё хорошо, можете выбираться оттуда.
Они робко повернули головы, и коллега увидела, что у обеих мокрые от слёз лица. Бедняжки были страшно напуганы и готовились к издевательствам и смерти, а тут вдруг… Валя поднялась первой, помогла раненой Ане выбраться, подталкивая снизу, Катерина вытянула её наверх за здоровую руку. Потом и вторую медсестру. Увидев убитых врагов, обе испуганно сделали несколько шагов в сторону.
– Катя, это вы… их? – в ужасе спросила Валя.
– Иначе они бы вас, – спокойно ответила доктор Прошина. – Так, пошли отсюда скорее. Могут другие прийти.
– А где… Максим Максимович? – поинтересовалась Аня. – С ним всё хорошо? – в её голосе прозвучала тревога.
– Он в порядке. Просто… мы временно разделились. Ну, пойдёмте же скорее, – потребовала Катерина, но не успели они сделать и трёх шагов, как один из солдат врага слабо застонал.
Медики замерли в испуге. Доктор Прошина поджала губы, снова поставила предохранитель на положение «стрельба одиночными».
– Ждите меня здесь, только опуститесь на землю и будьте тихо! – сказала и вернулась к тем, кого считала мёртвыми. Опустилась на колени перед вражеским штурмовиком, который внезапно ожил. Он оказался крепким мужчиной лет около сорока, и одного опытного взгляда врача на его грудь и живот стало понятно: не жилец, жить осталось минут двадцать от силы. В голове доктора Прошиной шевельнулось желание добить раненого, чтобы не мучился, но она сразу отогнала её, поняв, что ни за что на свете не способна на такой шаг. Потому достала из аптечки на поясе шприц-тюбик сильного обезболивающего и сделала солдату укол, чтобы облегчить его страдания.
Он не мог говорить, – мешала кровь в лёгком, которая пузырилась при каждом коротком выдохе. Только смотреть на медика, и Катерина ожидала увидеть в его глазах ненависть, но… там была только печаль. Его алые губы пошевелились, солдат попытался что-то сказать. Доктор Прошина наклонилась ниже.
– Прости… нас… – прошептал он из последних сил, а потом перестал дышать навсегда.
Катерина опустила ладонь на его лицо, закрыла глаза. Ей бы хотелось сказать что-то, найти слова для такого момента, всё-таки человек умер, пусть и враг, и этого она его сама… Доктор молча перекрестилась, потом вернулась к медсёстрам и повела их за собой.
***
Гардемарин распушил перед блондинкой перья, как павлин. Он был в ударе, сыпал анекдотами, много шутил и заказал шампанское с фруктами для своей новой знакомой, которую звали Алевтина или просто Аля. Она оказалась менеджером отдела продаж в филиале крупной московской компании, которая по-прежнему, несмотря на близость зоны СВО, работала в этом городе. Дела у них шли хорошо, потому руководство решило провести корпоратив, – «для поднятия коллективного духа персонала».
Военврач Жигунов не стал интересоваться, замужем Аля или обручена. Он, словно одинокий волк, обнаружил дичь и начал на неё охоту, о чём девушка напротив, кажется, сразу догадалась. Видимо, и сама была не против развлечься с симпатичным, стройным мужчиной, от которого, как ей казалось, пахло войной и опасностью, и оттого становилось всё интереснее.
Корпоратив продолжался, Аля несколько раз ненадолго возвращалась к коллегам, потом снова шла к Гардемарину. Он, как в старые добрые времена, ощутив себя неотразимым, уже нацелился снять номер в какой-нибудь местной гостинице, – например, в той, где они с Соболевым нашли раненую Катю Романенко, – и провести ночь любви с блондинкой. Аля казалась доктору с каждой минутой всё интереснее: он уже забыл про всё, позволив себе выпить крепкого напитка.
Аля снова подошла, и Гардемарин, чтобы дольше время не тянуть, предложил новой знакомой поехать к нему в апартаменты. Девушка, будучи подшофе, легко согласилась. Военврач расплатился по счёту, потом галантно подал спутнице руку и повёл к выходу, но неожиданно путь ему преградил какой-то очень нетрезвый парень лет тридцати.
– Куда Алю повёл? – спросил он.
– Антон, прекрати, – потребовала девушка и шепнула Гардемарину: «Мой бывший муж». – Пусти, слышишь! Мы в разводе. Забыл?!
Но муж, пусть и бывший, уступать не собирался. Он злобно смотрел на военврача.
– Слышь, ты, вояка недоделанный! Чего вы всё тут трётесь, наших баб отбиваете, а? Думаете, если вы там пиф-паф, то всё можно, да?
Жигунов начал стремительно трезветь. Он мог простить почти что угодно, силу воли имел железную, потому что привык разное слышать от раненых бойцов и офицеров, которые под воздействием боли и адреналина могли наговорить всякого. Вот чего не хотел прощать Денис, так это оскорбления тех, кого считал настоящими защитниками Родины.
– Парень, успокойся, – сказал Гардемарин. – Не позорь себя перед коллегами. Возвращайся на корпоратив, закуси как следует, тебе не помешает…
Резкий удар кулаком в лицо не позволил военврачу Жигунову договорить. Удар был настолько сильный, что Денис, нелепо взмахнув руками, полетел навзничь и крепко приложился затылком об бетонный пол, на несколько мгновений потеряв сознание. Когда открыл глаза, в уши ворвался пронзительный женский визг, потом сверху кто-то навис, и на медика посыпались новые удары.
Сильная боль пронзила затылок, растекаясь горячей волной по всему телу. Денис попытался сфокусировать расплывающийся взгляд и увидел над собой искажённое от ярости лицо бывшего мужа Али, чьи кулаки обрушивались на него. Военврач попытался инстинктивно закрыться руками, но запоздало: очередной удар пришёлся в скулу, и во рту мгновенно появился солоноватый привкус.
Сквозь пелену боли Жигунов услышал отчаянные крики Али, молившей Антона остановиться, но тот, казалось, обезумел от ревности и алкоголя. Его движения стали ещё более яростными и хаотичными. Денис понимал, что если сейчас не предпримет хоть что-то, это может закончиться очень плохо. Собрав последние силы, он резко перевернулся на бок, стараясь уйти с линии атаки, и попытался оттолкнуть нападавшего ногами.
Несмотря на внезапность манёвра, Антон оказался на удивление цепким. Он лишь пошатнулся, но тут же снова навис над Денисом, готовый снова ударить. В этот критический момент Аля, проявив неожиданную решительность, схватила со столика тяжёлую пепельницу и со всей силы ударила ею бывшего мужа по голове.
Раздался глухой стук, и Антон, застонав, рухнул на пол рядом с Денисом. В повисшей тишине были слышны тяжёлое дыхание военврача, всхлипы испуганной Али и оживлённые переговоры сгрудившихся вокруг участников корпоратива. Денис с трудом поднялся, опираясь на стену. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, но ясность сознания постепенно возвращалась. Он посмотрел на лежащего без движения Антона, на испуганную до слез Алю, и почувствовал, как его накрывает волна усталости и отвращения.
В этот момент дверь в кафе раскрылась, и внутрь вошёл военный патруль: офицер и два солдата. Гражданские тут же расступились, пропуская их к Жигунову.
– Что здесь происходит? – спросил командир патруля.