Автор Дарья Десса
Глава 12
Дышать с каждым часом становилось всё труднее и труднее. Раненая медсестра отключилась первой, и военврачам Жильцову и Прошиной с трудом удалось привести её в чувство при помощи подручных средств и даже внутривенной инъекции. Но все понимали: это временная мера, и если в ближайшие три часа не открыть доступ к воздуху, то все медики, находящиеся в замурованном блиндаже, присоединятся к несчастному анестезиологу, которого уже не волновали земные горести.
– Всё, простите, не могу больше, – широко развевая рот при каждом вздохе, как выброшенная на берег рыба, сказала Валя, отходя и усаживаясь рядом с Анной. Она откинулась на стену и закрыла глаза, и только движения груди показывали, что ещё дышит.
– Вы как, Катя? – спросил доктор Жильцов, продолжая разгребать землю и бросать на каталку, которая уже из белоснежной превратилась в чёрную от земли, да и вообще мало что теперь напоминало, что когда-то в этом блиндаже царила стерильность и проводились хирургическое операции. Помещение напоминало какой-то заброшенный сарай, куда свозят и сбрасывают всякое ненужное барахло, которое выбросить жалко.
– Пока держусь, – ответила доктор Прошина, глядя на результат их стараний. За последние пять часов, которые им пришлось провести почти в кромешной темноте, – аккумулятор едва подавал признаки жизни, отдавая лампочке последнюю энергию, – удалось продвинуться всего на пару метров. Не очень много, но и немало, учитывая, что выход находился примерно в трёх метрах от поверхности земли. Только копать требовалось по наклонной плоскости, чтобы не упереться в защищающие блиндаж балки, а это удлиняло путь.
– Стойте… – вдруг прошептал комроты, замирая. Он улёгся на землю поворочался поудобнее, сунул правую руку в глубь земли, протиснул её ещё немного дальше, потом высунул, повернулся к доктору Прошиной и сказал с робкой улыбкой на чумазом лице: – Там… пустота, Катя!
– Что это значит? – спросила она.
– Что это наш выход к спасению! – ощущая прилив сил, военврач начал копать с большим усилием, и коллега помогала скорее набрасывать землю на каталку, чтобы та не мешалась под ногами.
Не прошло и получаса, как Жильцов замер наверху, буквально застыв на месте.
– Максим Максимович, – осторожно позвала его Катя. – У вас всё нормально?
В ответ только тяжёлое, жадное, глубокое дыхание и свист в лёгких. Доктор Прошина дёрнула коллегу на ногу.
– Коллега, вы там живой?
Спустя несколько секунд Жильцов подался обратно, и Катерина неожиданно ощутила на своём потном, перепачканном грязью лице лёгкое, почти не осязаемое дуновение ветерка. Комроты уступил ей место, доктор полезла наверх и оказалось, что Максим Максимович проделал небольшое окошко, через которое можно было дышать свежим воздухом. Прошина жадно втягивала его в себя, ощущая, как в тело возвращается жизненная энергия, потом тоже спустилась.
– Нам нужно поскорее медсестёр сюда, – сказала она.
– Я уже проверил. Обе дышат, – ответил Жильцов. – Нужно поскорее выбраться наружу, там им сразу станет легче.
Медики вернулись к тяжёлой, грязной работе. Им понадобилось ещё минут сорок, чтобы проделать лаз, достаточный для взрослого человека. Командир медицинской роты выбрался первым, потом развернулся и протянул руки вниз:
– Катя, помогите девушкам, я буду тянуть их сюда, – сказал он.
Доктор Прошина постаралась разбудить сначала Валю, провалившуюся в забытьё, затем Анну. Обе медсёстры, словно сомнамбулы, двигались в указанном направлении, и понадобились большие старания, чтобы заставить их, обессилевших от недостатка кислорода, двигаться наверх. Всё-таки это удалось, и вскоре Жильцов уложил обеих неподалёку от блиндажа прямо в уже остывшую, но ещё сильно пахнущую сгоревшей взрывчаткой воронку.
Доктор Прошина выбралась последней, не забыв прихватить с собой амуницию, которую в самом начале, едва придя в операционную, сложила у входа, где она и пролежала всё это время. Катерина так торопилась, что поначалу забыла имущество, но вспомнила умоляющие глаза каптенармуса госпиталя и его слова: «Умоляю вас, Екатерина Владимировна, верните в целости и сохранности, иначе подполковник Романцов с меня голову снимет!»
Вскоре все четверо военных медиков лежали в воронке, дыша уже не так часто, но по-прежнему глубоко, стараясь напитать организмы живительным воздухом и избавить лёгкие от углекислоты. Когда они покинули свою подземную западню, оказалось, уже наступила ночь. Доктор Прошина посмотрела на часы, они показывали половину первого. Екатерина смотрела в чёрное небо, усеянное мириадами звёзд, и её душу, когда волнение спало, наполнил восторг: она впервые в жизни видела такое невероятное количество светящихся небесных тел.
Было довольно прохладно, но не слишком тихо: где-то в стороне, довольно далеко, раздавались выстрелы. Они уже не пугали, и медики подумали, что если не здесь, не рядом с ним, то ничего страшного. Отлежавшись, командир санитарной роты приподнялся.
– Жутко хочется есть и пить, коллеги, согласны?
Вымотанные, обессилевшие, женщины только головами покивали.
– Я на разведку, – сказал старший лейтенант и протянул руку, чтобы взять Катин автомат. Она не позволила этого сделать.
– Простите, Максим Максимович, но личное оружие никому доверять нельзя.
– Умеете с ним хотя бы обращаться? – чуть насмешливо спросил Жильцов.
– Не беспокойтесь, тренировки не пропускала.
– Что ж, тогда идём. Анна, Валя, остаётесь здесь. Мы за вами вернёмся. Обязательно, – сказал командир санроты и первым двинулся в направлении ближайшего блиндажа. Он хотел узнать, как там обстоят дела. Вокруг было слишком тихо: кроме далёкой стрельбы, рядом не звучали голоса, и это казалось странным и настораживало.
***
Всю следующую ночь военврач Жигунов практически не спал. Да и весь следующий день ходил взвинченный, не находя себе места. Не давала ему покоя информация о том, что теперь на белом свете есть маленькая шестилетняя девочка Ниночка, носящая его отчество и фамилию, да и вообще – он формально её родной отец.
«Если когда-нибудь выяснится, что я не имею к этому ребёнку никакого родственного отношения? – думал он, занимаясь лечебной работой. – Например, какой-нибудь умник в органах ЗАГС выяснит, что у Ниночки при рождении была совсем другая метрика? Фамилия, например, Митрохина. Я даже не знаю, как звали её настоящего отца. Всё, что о нём рассказала Галина перед гибелью, что он вырос с матерью и тремя сёстрами, а как узнал о будущей дочери, так и сдёрнул в неизвестном направлении».
Мысли, одна неприятнее другой, дёргали военврача, словно нерв в воспалившемся зубе. Ближе к вечеру он решительно отправился к начальнику госпиталя и сообщил, что ему необходимо вернуться в райцентр, в пункт временного размещения беженцев. Подполковник Романцов устало поинтересовался, зачем, и Жигунов не стал делать тайны из своего решения заняться судьбой спасённой им из Перворецкого девочки. Выслушав, Олег Иванович позвал помощника и передал через того приказ выделить Гардемарину транспорт.
Военврач, пообещав вернуться как можно скорее, а именно сегодня же вечером, сел в УАЗик и помчался в сторону райцентра. В сопровождающих он решил с собой никого не брать, даже водителя машины, хотя тот и начал было ворчать «Не положено», оставил в госпитале. С собой прихватил только броник, автомат и четыре рожка, – хватит для непродолжительного боя, если придётся.
Но судьба благоволила Гардемарину. До бывшего пионерлагеря он добрался без происшествий, успев по пути даже купить Ниночке несколько ярких книжек в магазине детских товаров, – вспомнил, как ещё там, в подвале своего дома, она сообщила ему, что ей первого сентября предстоит пойти в первый класс, а значит нужно готовиться. Потом заглянул в продуктовый, накупил шоколадок, соков и фруктов, и потом добрался до места назначения. Там сразу же позвонил офицеру, чей номер дала ему доктор Печерская.
– Вы на УАЗике? – спросил Михаил.
– Так точно.
– Иду к вам, – из стоящей неподалёку от ворот гражданской запылённой легковушки вышел парень в гражданской одежде, подошёл к военврачу и представился. Военврач назвал себя, мужчины обменялись рукопожатием.
– Ну что, пошли? – сказал с лёгкой улыбкой Левченко и первым двинулся в сторону калитки. Показал удостоверение, внутрь их пустили беспрепятственно. Ещё через десять минут они уже находились в кабинете чиновницы Анны Михайловны, которая передала доктору Жигунову свидетельство о рождении Ниночки. Правда, сначала немного заволновалась, увидев незнакомого мужчину. «Я его двоюродный брат, меня Миша зовут, – сказал ей Левченко с широкой располагающей улыбкой. – Забираю Ниночку к нам в Саратов, она пока у меня поживёт, а когда Денис вернётся, тогда уже к нему перевезём».
После этих слов Анна Михайловна расслабилась, тоже улыбнулась.
– Что ж, удачи вам, – сказала на прощание и, когда мужчины ушли, вздохнула, вспомнив, сколько ребятишек, оставшихся сиротками, так и не смогли ещё отыскать своих родных и отправились в приюты с израненными войной душами.
– Папочка! – Ниночка снова назвала так военврача Жигунова, когда он в сопровождении Левченко подходил к домику, где она жила. На этот раз девочка под присмотром воспитателя играла снаружи с другими детьми.
Денис подхватил её на руки, закружил, потом прижал к себе, втянув носом исходящий от девочки приятный цветочный аромат. Поставил её на землю.
– Здравствуйте, а вы кто? – Ниночка с интересом посмотрела на незнакомого дядю и на всякий случай взяла Жигунова за руку.
– Привет, меня зовут дядя Миша, – добродушно сказал Левченко. – Я дальний родственник твоего папы. Он тебе сейчас всё сам расскажет, вы идите, а я пока тут подожду.
– Да, Ниночка. Нам нужно поговорить, пошли в домик, – предложил военврач, и девочка послушно поспешила за ним.
***
– Есть новости? – военврач Соболев в который раз за сегодня пришёл в палатку начальника госпиталя.
– Никаких, – хмуро ответил подполковник Романцов. – Я уже командиру медицинского батальона плешь проел и последние нервы на кулак намотал, он меня, кажется, боится теперь.
– Надо было его ещё за принятое в отношении Кати решение натянуть на глобус, как ту сову, – мрачно произнёс Дмитрий.
– Надо, надо, – покивал Олег Иванович. – Да не смотри ты на меня так, Дима! – воскликнул он, заметив, какими глазами взирает на него хирург. – Сам знаю, что глупость сделал, ну… на то и война! Я же сам не знал, понимаешь?
– Всё понимаю, – отвёл взгляд Соболев. – Я на вас уже не сержусь. На себя, скорее.
– На себя? Ты-то в чём виноват? – поинтересовался подполковник.
– В том, что не надо было её отпускать.
– Прости, конечно, Дима, но ты ей кто? Муж? Жених? Разве вы не просто коллеги?
– Не просто, – буркнул военврач.
Романцов чуть удивлённо приподнял брови и внимательно посмотрел на Соболева, подумав о том, что вот, оказывается, с кем бы ждала его беспощадная конкуренция, если бы сам продолжил попытки ухаживать за доктором Прошиной. «Неужели он в Гардемарина превращается?» – подумал Олег Иванович, как-то совершенно забыв о собственном двояком положении, обусловленном романом с медсестрой Зимней.
Военврач Соболев ничего начальнику госпиталя объяснять не стал. Поджав губы, молча вышел и вернулся к работе. В оперблоке прошёл через небольшое помещение, где уже вовсю кипела подготовка. Яркий свет люминесцентных ламп отражался от металлических поверхностей – стерильных, но уже потёртых частым использованием. Медсестры раскладывали инструменты, проверяли оборудование. В углу тихо гудел аппарат искусственной вентиляции лёгких, рядом мерно попискивал монитор.
– Товарищ майор, доставили пять минут назад, – коротко доложила старшая медсестра, едва Соболев переступил порог операционного блока. Лицо её было сосредоточенным, движения точными и скупыми. – Парень молодой, снайпер. Осколки мины. Дрон сбросил прямо на их позицию. Состояние крайне тяжёлое.
Военврач кивнул, не тратя времени на лишние слова, быстро помылся и вскоре подошёл к столу, где лежал раненый. Его лицо было бледным, почти восковым, на лбу выступила испарина. Глаза закрыты, дыхание неровное, хриплое – лёгкие, очевидно, задеты. Осколки буквально изрешетили его тело: грудь, живот, правое бедро. Санитары уже срезали окровавленную форму, и теперь медсестра обрабатывала самые крупные раны стерильными салфетками, пытаясь остановить кровотечение.
– Давление? – коротко бросил Соболев, натягивая перчатки.
– 80 на 40, – ответила старшая медсестра. – Падает.
Соболев склонился над раненым. Первым делом осмотрел грудную клетку. Здесь осколки застряли глубоко, один, судя по всему, повредил правое лёгкое – дыхание со свистом, воздух выходит через рану. Времени на рентген не было. Решение нужно принимать немедленно.
– Скальпель, – коротко приказал военврач.
Медсестра протянула инструмент. Хирург сделал разрез вдоль третьего ребра справа, аккуратно отводя ткани. Кровь сразу же хлынула наружу, но он быстро нашёл источник – осколок размером с ноготь вонзился в верхнюю долю лёгкого. Пинцетом осторожно извлёк его и бросил в лоток. Затем взял зажим и остановил кровотечение.
– Пневмоторакс справа, – бросил через плечо. – Дренаж.
Медсестра уже подготовила трубку. Соболев ввёл её в плевральную полость, выпуская воздух. Дыхание раненого стало чуть глубже, но ситуация оставалась критической. Теперь нужно было проверить живот. Военврач провёл пальпацию – мышцы напряжены, явный признак внутреннего кровотечения. Скорее всего, осколки повредили печень или селезёнку. Без колебаний Соболев сделал срединную лапаротомию. Кровь хлынула наружу, заливая простыни. Медсестра оперативно убрала её отсосом.
– Направьте сюда свет, – приказал Соболев.
Внутри картина была удручающей. Один из осколков пробил печень, вызвав массивное кровотечение. Военврач начал удалять повреждённые участки органа, работая с предельной точностью. Он чувствовал, как пот стекает по вискам, но даже не думал останавливаться.
– Ещё зажимы, – бросил он, продолжая работу.
После перешёл к бедру. Здесь осколок задел артерию, кровотечение только усиливалось. Соболев быстро наложил сосудистый шов, и при этом его руки двигались уверенно, словно обладали собственным разумом и знали, что делать. Этому Дмитрий научился у коллег в отделении неотложной помощи. Там на то, чтобы спасти жизнь человеку, порой отводятся считанные минуты.
Когда последний осколок был извлечён, а кровотечения остановлены, Соболев позволил себе сделать шаг назад. Его халат был весь в алых пятнах, но это не имело значения. Главное – парень был ещё жив.
– Перевязочный материал, – коротко приказал он. – И готовьте реанимацию.
***
Услышав, что её собираются увезти, Ниночка вцепилась в куртку военврача и крикнула:
– Папочка, не бросай меня! – и расплакалась.
Жигунову больших усилий стоило её успокоить. Не помогли не купленные яркие книжки, ни конфеты и прочие угощения. Девочка пришла в себя только после того, как Денис усадил её в себе на колени, обнял и, ласково гладя по голове, сказал:
– Запомни: я никогда и никому больше тебя не отдам. С этого дня ты – моя законная дочь.
– Что значит законная? – спросила Ниночка, утирая слёзы.
– Вот, посмотри, – военврач достал из нагрудного кармана её новое свидетельство о рождении. – Тут написано, что я – твой родной папа.
Девочка посмотрела ему в глаза с удивлением.
– А разве это правда? Мама говорила, что моего папу звали как-то по-другому, только я… забыла.
– Нет, Ниночка, – собравшись с духом, сказал Жигунов. – Твоего папу звали Денис и зовут. Это я.
Малышка доверчиво прижалась к нему и спросила:
– А почему ты раньше к нам не приезжал? Дедушка с бабушкой, я слышала, тебя за это как-то раз сильно ругали. Говорили, что ты нас с самой бросил, когда узнал, что у неё будет ребёночек.
Денис Жигунов всегда считал себя человеком, который за словом в карман не полезет. Потому и было у него в прошлом четыре жены и много других женщин, что имел талант красиво вешать им лапшу на уши, только чтобы добиться определённых целей. Но впервые в жизни, общаясь тоже с представительницей прекрасного пола, он растерялся и не знал, как быть дальше. Уже соврал, назвавшись её родным папой, так стоит ли усугублять? Вдруг когда-нибудь Ниночка выяснит, кто был на самом деле её биологическим отцом?
«Нельзя начинать отношения со лжи», – подумал Жигунов, но что-то ему подсказало: «Так будет лучше для ребёнка».
– Ниночка, давай я тебе как-нибудь потом всё расскажу, хорошо? Нас ждёт дядя Миша. Он отвезёт тебя в очень красивый город Санкт-Петербург. Там ты познакомишься с прекрасными людьми, и первая из них – доктор Эллина Печерская… – военврач ещё несколько минут рассказывал девочке, что и как будет с ней в ближайшее время. – А потом я приеду, и мы станем жить вместе, – пообещал он.
– Правда? Не обманешь? – спросила Ниночка, и глядя в её ясные, чистые глаза Жигунов сказал искренне:
– Чистая правда.