— Лиз, ну правда, зачем тебе такие хоромы? Ты ж одна. Ни мужа, ни детей, ни друзей — извини, конечно. А у нас пятеро. В одной комнатке как в консервной банке. Ну, решайся, доченька. А потом, если что, обратно махнёмся. Мои мальцы подрастут — и всё, назад. Ну как тебе идея?
Олег Сергеевич, её родной отец, сидел на табуретке посреди кухни и смотрел на неё с той самой смесью ожидания и уверенности, которая бесила Лизу до дрожи в пальцах. За столько лет — ни звонка, ни открытки. Ни с днём рождения, ни с Новым годом. А теперь пришёл. И не просто так, а с «предложением».
Квартира Лизы была простой, но ухоженной: двушка на юго-западе Москвы, светлая, с ремонтом. Всё она делала сама — с нуля. Сначала ипотека, потом — бесконечные шабашки и подработки. Полы стелила, обои клеила, даже люстру устанавливала сама — с видеоуроками и слезами.
А теперь вот это.
— Лизонька, ну что ты молчишь? По рукам? — Отец поёрзал на табуретке.
— А мама? — Лиза не узнала свой голос. Он звучал отстранённо.
— Что мама? — не понял он.
— Она приезжает ко мне. Пару раз в месяц остаётся на несколько дней. Иногда и неделю живёт. Я ей эту комнату и оставляла.
Олег Сергеевич засмеялся, будто она пошутила:
— Так это вообще не проблема! У меня в гараже старенькое кресло стоит, знаешь, с подлокотниками ещё. Почистим, подлатаем, поставим на кухню. Красота! Там и холодильник рядом — спать, есть, всё под рукой!
Лиза смотрела на него и не верила, что он серьёзно. Он говорил это с улыбкой, с какой-то своей логикой. Как будто квартира — это бутерброд, которым делятся. Как будто мама, после операций, может ночевать на кухне. А он — не нахлебник, а заботливый отец.
Её не обижали слова про «одинокую», «одну», «пустышку». Они были как из другого времени, не из её жизни. Просто — удивляли. До сих пор она думала, что у людей есть какие-то внутренние тормоза. А у него — точно нет.
— Лиз, ну это же хороший вариант. Подумай. Мамка твоя приезжает раз в две недели. А мне с семьёй каждый день жить надо. Ты же чувствуешь разницу?
Разницу она почувствовала. И в очередной раз убедилась: у него теперь семья — это трое новых сыновей и вечно уставшая тётка в халате, с которой он теперь живёт. А Лиза? Ну, бывшая семья. Пережиток. Дочка от первого брака.
— Пап, я только недавно ипотеку закрыла. Несколько лет работала, отказывала себе во всём… Ну жалко же.
— Не драматизируй. Вкалывала она! Ты забыла, с чего начинала? Старт у тебя был хороший, если чё. — Он прищурился подозрительно.
Вот это было особенно обидно. Потому что старт ей дала мама. Не он. И Лиза это прекрасно знала. Но объяснять не было смысла. Он не услышит. Не поймёт. А, скорее всего, и не захочет понять.
— Я подумаю, — тихо сказала она.
— Ну вот и правильно! Думай! Думать — никому не запрещается, — бодро сказал отец и хлопнул её по плечу.
Вечером, на маленькой кухне маминой квартиры на Войковской, Лиза рассказывала, как всё было.
— Да послать его надо было сразу, — возмущалась мама. — Поменяться он хочет! А может, вообще, ключи отдать? Пусть живёт как хочет! Трое детей же у него! Тьфу, абсурд…
— Мам, ну как я его пошлю? Он всё-таки отец, — вздохнула Лиза.
— Отец! Я тебя умоляю… Он всю жизнь за халявой гоняется. Всегда был такой. Просто ты его не знаешь. И не вини себя, ясно?
Мама налила себе чай, но так и не сделала ни глотка. Ходила по кухне, нервно тёрла руки. Маленькая, хрупкая, уставшая, но всё такая же прямая и честная.
— Он и раньше предлагал такое… — вдруг сказала Лиза. — Сначала намёками. Я подумала, что мне показалось. Ну не может же человек быть настолько…
— Может, дорогая. Он и раньше хотел квартиру моей матери «поделить». Он же там жил! Представляешь?
— Думаешь, стоит вообще прекратить с ним общение?
— Нет. Не стоит. Не уподобляйся. Он твой отец. Ну, такая вот «семья». Но ты не обязана плясать под его дудку. И не позволяй себя использовать. Поняла?
Лиза кивнула. Она понимала. Просто всё равно было обидно. Обидно до комка в горле, который не проглотить.
Она чувствовала, как будто внутри что-то шевельнулось. Давно забытое, но живое. Она надела куртку и вышла на улицу — подышать. На улице уже темнело, воздух был прохладным, но свежим. Лиза дошла до ближайшего парка, села на лавку возле детской площадки и вдруг вспомнила.
Дошла до парка, села на скамейку у детской площадки, где крутились на карусели два малыша. Ветер подгонял жёлтые листья по аллее. Всё было по-осеннему неспешным и уставшим. И тут что-то щёлкнуло внутри. Словно открылась дверь, которую она давно заколотила и забыла.
Лизе было семь. Папа пообещал прийти — в субботу, после обеда. Привезти воздушный шарик и шоколадку. Они с мамой даже пирог испекли, вишнёвый. В квартире пахло детством и надеждой. Она скакала от окна к двери каждые десять минут, цепляясь за подоконник, а потом пряталась за штору — чтоб «не палиться». Он не пришёл. Ни в субботу. Ни в воскресенье.
Сначала мама звонила. Потом перестала. Просто молча вытирала слёзы на кухне, когда думала, что дочка уже уснула. А Лиза слышала. Всё слышала. И запомнила, как папа исчез. Не объяснив. Не попрощавшись. Потом мама долго плакала ночами. А Лиза делала вид, что спит, и слушала, как она всхлипывает в подушку. Тогда она поняла: он не просто ушёл. Он бросил. Обеих.
Потом был развод. Долгий и грязный. Сравнивали, кто что «внёс». Кто больше дал. Он говорил, что «с неё толку не будет, она слишком чувствительная». Ей — семь. А он уже всё решил.
Потом был первый класс. Без отца. Первая елка — без него. Первый выпускной, больница, температура под сорок, первые слёзы из-за мальчика. Всегда без него.
И ничего. Они с мамой справились. Пусть без денег. Пусть с арендой. Пусть с измотанными нервами. Лиза училась. Работала с первого курса. Сама платила за репетиторов, за одежду, за проезд. Потом ипотека. Потом — маленькая, своя, двухкомнатная. Ее личная крепость.
И вдруг, спустя двадцать лет, он появился. Будто пошёл за сигаретами — и только сейчас вернулся. С креслом из гаража и польским унитазом. С "отменным" предложением, будто ничего не произошло. С улыбочкой. С фразами в духе «ты ж одна, тебе проще». Как будто она всё это время сидела на скамеечке у подъезда и ждала.
Он даже не спросил, как она жила. Что было. Ни словом не обмолвился о тех двадцати годах. Ни намёка на извинения. Только — "давай махнёмся квартирами". Словно это обмен книгами в библиотеке.
Лиза сжала ладони в карманах куртки. Холодно было, но она почти не чувствовала. Только щипало в носу. Не от мороза. А от того, что снова — в который раз — больно. Обидно. Грустно.
Но уже не смертельно.
Она выпрямилась и встала. Медленно, не торопясь, пошла прочь от детской площадки. В голове пульсировала простая мысль: он вернулся не к ней. Он вернулся за чем-то. А когда поймет, что не получит — снова исчезнет.
Лиза резко встала с лавки. Сердце глухо стучало в груди, словно предупреждая: не поддавайся. Но она уже знала, что делать. Пора было расставить всё по местам. Именно тогда она решила что поедет к нему. Чтобы сказать «нет» — и себе, и ему. Один раз, но навсегда.
Через неделю она поехала к нему. Он сам позвал — посмотреть «новые обои» и «классную ванную».
Пока ехала в метро, в голове всплыли и другие эпизоды. Подростковые. Тоже с ним — точнее, без него.
Ей было двенадцать, когда она впервые всерьёз поссорилась с мамой. На ровном месте, из-за оценки по геометрии. Она тогда подумала: "вот бы сейчас папа пришёл… сказал бы, что я всё равно молодец…". Но папа не пришёл. Никогда. И тогда Лиза впервые зарылась в подушку и не могла остановиться от слёз. Не из-за мамы. Из-за него.
В пятнадцать она тайком подрабатывала — разносила флаеры у метро. Чтобы купить себе зимние ботинки. Мама не справлялась одна, но гордилась Лизой — та никогда не просила. А в душе Лизе хотелось, чтобы кто-то просто подошёл и сказал: "Я рядом. Я тебе помогу". Хотя бы иногда.
На выпускной папа не пришёл. Она даже не звала. Но в глубине души всё равно ждала. В новом платье, с макияжем, в туфлях на каблуке. Стояла под деревом у школы, пока не подъехала машина с мамой. Глупо ждала, что вдруг... вдруг и он.
И потом, когда подавала документы в университет, когда получила первую стипендию, когда переехала в съёмную комнату и впервые заболела одна, с температурой и трясущимися руками — он нигде не появился. И всё это время она училась справляться. Была сильной. Привыкла не звать.
И теперь — спустя двадцать лет — он появился. С претензиями, шутками и предложением «разменяться». Как будто ничего не было. Как будто она не росла без него. Как будто он просто слегка задержался…
Квартира была на окраине — в старом панельном доме с облупившимся подъездом. Лифт не работал, Лиза поднималась пешком. Отец встретил её на пороге в спортивных штанах и с прищуром победителя.
— Лиз, ты вовремя. Смотри, какой шкаф встроенный! Всё барахло влезет. Обои — вообще огонь. Весёленькие такие. А кухня, глянь, какая миленькая! Тут кресло для мамы поставим. Ну, холодильник старый, да. Но у меня скидка есть — поменяешь потом.
Он говорил, водил её за руку, показывал, будто квартиру ей продавал. Вкладывал душу, придавал значимость. Но с каждым словом Лизе становилось всё тяжелее дышать.
— Пап, послушай… Я не перееду.
— Как это? Ты же ещё думала… — голос дрогнул.
— Я думала. И решила. Меня всё устраивает в моей квартире.
Отец застыл, будто она ударила его. Но тут же натянул улыбку:
— А душевая? Я же её сам делал! Новая! И унитаз вон какой!
— Пап! — сорвалось у неё. — Ты меня не слышишь! Я не перееду! Обмена не будет! Мне это не нужно!
Молчание. Он смотрел на неё, как на чужую. Как на человека, который подвёл.
— Тебе жалко, да? — медленно произнёс он. — А зачем тогда ходишь? Надежду даёшь?
Лиза не ответила. Развернулась и ушла. Быстро, по лестнице вниз, не оглядываясь.
На улице было серо, моросил мелкий дождь. Лиза шла по мокрым плиткам, не чувствуя ног. Прохожие торопились, кто с зонтами, кто с пакетами. А она — как будто в кино. Всё мимо неё, всё не по-настоящему.
На остановке достала телефон. Удалила его номер. Потом ватсап, потом телеграм. И только тогда выдохнула.
Нет, не будет звонков. Не будет «прости», не будет «как ты там». Потому что больше он взять с неё не сможет. А значит, не позвонит. Ей даже не было больно. Только пусто. И странно легко.
Если бы её тогда спросили, жалеет ли она, Лиза бы ответила: нет. Потому что каждый человек должен уметь говорить «нет», когда его пытаются использовать. Даже если это «нет» — отцу. Даже если с этим отцом связаны какие-то детские воспоминания, пусть и туманные. И пусть он называет это «семьёй» — настоящая семья начинается там, где есть уважение.
А в их истории его не было.
Вот такая история, друзья. Напишите, пожалуйста, что вы думаете об этой истории.