Я всегда боялась воды. Даже когда мы с подругами ездили летом на речку, я максимум по пояс заходила. Смеялись надо мной, конечно, особенно Люська — она ныряла с моста и поднималась из воды, как русалка. А я — только на берегу, в соломенной шляпе, с книгой. «Старушенция!» — кричала она и плескалась дальше.
Но это было в юности. Жизнь как-то быстро выкинула меня на другой берег. После развода я уехала в посёлок под Ярославлем — домик бабушки достался. Тихо, спокойно. Сначала думала, что сойду с ума от одиночества, а потом втянулась: огород, лес рядом, вязание, книги. Телевизор почти не включала, только по вечерам «Поле чудес» — по привычке. А с прошлого октября — ещё и собака.
Он приблудился сам.
Маленький, рыжеватый, какой-то нелепый. Хвост крючком, одно ухо вечно торчит. Видно, был у кого-то — ошейник старый, потертый, даже имя, кажется, было: на обрывке тряпки еле читалось что-то вроде «Пашка».
Прозвала его именно так — ну похож он был на такого деревенского Пашку, который и печку истопит, и в подпол слезет за картошкой, и косточку принесёт.
Пашка быстро освоился. Спал у порога, ел из старой кастрюли, любил сидеть у меня на коленях, когда я пила вечерний чай. Иногда выл по ночам — может, вспоминал прежний дом. Я гладила его по спине, успокаивала: «Ну что ты, мальчик мой, теперь ты со мной…»
Иногда ловила себя на мысли, что разговариваю с ним больше, чем с людьми. В магазине — пара слов, на почте — «здравствуйте» и «до свидания». А с Пашкой — всё обсуждала. И погоду, и цены на капусту, и письма от дочки. Он смотрел на меня внимательно, словно понимал каждое слово.
Тот день был ясный, морозный.
Лес звенел, как колокольчик. Я собиралась идти в магазин — хлеб, соль, что-то к чаю. Обычно шла в обход, по дороге, но в этот раз решила срезать через озеро. Лёд стоял уже неделю, следы были — шли и на лыжах, и пешком. Все в деревне говорили: «Нормально, держит». И я поверила.
Пашка, как всегда, бежал рядом. Он обожал такие прогулки — носится, как зайчик, морду в снег зарывает, обратно ко мне — и снова вперёд. На хвосте снег, глаза блестят. Как ребёнок. Я шла аккуратно, шаг за шагом. Озеро неглубокое, я его знала с детства. Но сердце стучало почему-то сильнее обычного.
В какой-то момент услышала, как хрустнуло — еле уловимо. Встала, прислушалась. Тишина. Снежинки тихо падали. Сделала ещё два шага.
И тогда — треск. Резкий, как выстрел. Под ногами всё пошло кругами, провалилось, и я — вниз. Даже не успела вскрикнуть. Вода была чёрная, колючая, злая. Я пыталась ухватиться за кромку льда, но он ломался, ломался, ломался…
В голове — пустота. Всё тело будто обожгло. Ни крика, ни вздоха. Только руки, хватающиеся за обломки, и ужас, животный, как у загнанного зверя.
А потом — чудо. Я почувствовала, как что-то дёргает меня за капюшон. Не отпускает. Не даёт погрузиться. Я вынырнула, вдохнула ртом, судорожно. И снова — рывок. И ещё.
Это был Пашка.
Он стоял на четырёх лапах у самой трещины, держался на тонком льду, цеплялся зубами за ткань, не отпускал. Скользил, подвывал от напряжения, но тянул. Я не знаю, как, но я сумела уцепиться за край и помочь себе — хотя руки не слушались. Он не отступал. Не испугался. Хотя весь дрожал.
В какой-то момент лёд под ним тоже треснул, и он влетел в воду. Я завопила. Но Пашка, как будто всё просчитал, рванул изо всех сил и выкарабкался первым. Обернулся и начал лаять, звать. Я на четвереньках добралась до берега. Мокрая, дрожащая, как осиновый лист. Волосы прилипли к лицу, ботинок один остался в воде. Но я жива. И он — рядом.
Мы добрались домой чудом. Я сняла с него жилетку, положила под батарею, сама закуталась в старый плед. Чайник вскипел минут через десять, но руки всё ещё не держали кружку. Пашка прижался ко мне, тихий, уставший. Его морда была совсем серьёзной. Как будто он понимал, что сделал.
Сидели мы так долго. Я гладила его и повторяла, как молитву: «Мальчик мой. Родной мой. Спасибо тебе».
Наутро я позвонила дочке. Она сразу закричала: «Ты с ума сошла?! Через озеро?!» Потом расплакалась. Через три дня приехала с внуком. Привезли новый ошейник для Пашки, миску, игрушку. А ещё — тёплый жилетик. Смешной, с капюшоном и ушками.
Пашка сначала шарахался от новой семьи. Внук громкий, активный — бегал по дому, смеялся, кормил его сосисками. А Пашка — с подозрением, понемногу. Потом привык. Даже стал позволять чесать за ухом.
С тех пор всё стало как-то… ярче. Я перестала бояться. Не воды — нет, воды я всё ещё боюсь. Но жизни — уже нет. Потому что знаю: рядом есть существо, которое меня не бросит. Не даст утонуть. Ни в воде, ни в одиночестве.
Прошло уже больше года. Пашка теперь спит не у порога, а на моём диване. Иногда я глажу его во сне и шепчу: «Спасибо тебе, милый. Ты спас меня. Совсем». Весной мы вдвоём сажаем помидоры, летом — ходим за малиной. Зимой — читаем под пледом.
Он маленький. Рыжеватый. Нелепый. И самый мой настоящий друг.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.