Я никогда не думал, что возьму собаку. Тем более в свои шестьдесят.
Жена ушла, дети разлетелись, пенсия — тёплая, но серая. В городе меня больше ничего не держало, и я перебрался в деревню — в родовой дом отца.
Старый, скрипучий, но с запахом прошлого: печка, половицы, книжный шкаф с пожелтевшими томиками Тургенева. Тишина там, только ветер в трубах да редкие машины мимо просвистят. И первое время этой тишиной я просто дышал.
С утра — дрова, потом чайник, потом скамейка у дома. Смотришь на поле — и всё. День прошёл. А потом — стало пусто. Даже воздух стал звенеть этой пустотой.
Однажды в сельмаге, возле кассы, разговорился с соседкой. Тётка степенная, в косынке, вечно с авоськой.
— У Мишки-то, тракториста, щенята на заброшке. Бросили их. Хочешь — посмотри. Один из них… странный какой-то. Молчит всё, глаза как у человека.
Я пожал плечами. Особого желания не было. Но на следующий день пошёл. Интерес — штука такая: вроде и не ждал, а ноги сами понесли.
Нашёл тот сарайчик — гнилой, покосившийся. Внутри — трое щенков. Мелкие, худые, с облезшими боками. Двое виляют, пищат, суетятся. А третий… сидит в углу. Не лает, не скулит. Только смотрит. Спокойно так. Глубоко. Ни страха, ни ожидания.
Я подошёл, присел. Он не сдвинулся. Только глаза — будто впились в меня. Как будто увидел что-то, чего я сам за собой не знал. Не знаю, что меня тронуло. Может, тишина в нём. Или эта неподдельная уверенность. Я протянул руку — он не отпрянул. Только носом ткнулся, как будто сказал: «Ну что ж, пошли».
Назвал его Март.
Пёс рос в доме быстро, но незаметно. В отличие от других собак, он не врывался в комнаты, не царапал двери, не лаял на гостей. Он был — как тень. Мягкий, внимательный, точный. Спал у порога. Иногда у ног. Иногда ложился так, чтобы просто быть рядом.
Он никогда не лаял. Даже щенком. Ни когда гремел гром. Ни когда скрежетали окна. Ни когда соседская Шарикова прибегала, визжа и рыча. Он просто стоял. Смотрел. И ей хватало — она убегала с поджатым хвостом.
Я думал — может, он глухой? Повёл к ветеринару. Тот послушал, пощупал, и сказал:
— Здоров. Просто... молчун. Умный, тихий. Вам повезло.
Мне действительно повезло. Потому что с ним, впервые за долгое время, я почувствовал, что рядом кто-то есть. Без слов. Без требований. Без жалоб.
Я молча варю кофе — он у ног. Я читаю на крыльце — он рядом, голову на лапах. Иногда мы вдвоём смотрим на туман, как на немой киноэкран, и внутри — тишина. Настоящая. Живая.
Прошло несколько лет.
Мы обжили дом. Вместе красили забор, вместе сажали картошку. Он сидел на краю грядки и наблюдал, будто контролировал процесс. А вечером — у костра. Он всегда садился чуть в стороне, в тени. Как будто ему важно было видеть меня в огне. Иногда я ему читал вслух. Глупо, конечно, но он слушал. Не отворачивался. Просто лежал и смотрел.
У него была одна особенность. Если мне становилось грустно — он чувствовал это. Подходил, ложился рядом. Не тыкался, не вёлся как щенок. Просто был. И этого хватало. Потому что взгляд его говорил: «Я здесь. Я рядом. Всё пройдёт».
А однажды...
Однажды мне стало по-настоящему плохо. Вечером что-то кольнуло, потом отпустило. Утром — боль в груди, потом слабость, потом — темнота. Очнулся — скорая. Вокруг врачи, гул. А потом — фельдшер молодой, слегка потрясённый:
— Вам повезло. Если бы не собака — не нашли бы вовремя. Он выбежал на дорогу, стал перед машиной. Водитель еле успел затормозить. Потом начал бегать вокруг, хватать за штанину. Повёл к дому. Так и нашли.
Я не сразу понял, о чём он. А потом — догнало. Март спас меня.
В больнице я лежал неделю. Все думал — как он там? Один, в доме. Не поймёт, не дождётся. Попросил соседа подкармливать. Тот кивал, но я всё равно не спал.
Когда меня вернули — было раннее утро. Дом — как будто замер. Трава в росе. Дверь скрипнула — и он вышел. Не бросился. Не запрыгал. Просто подошёл. Сел. И посмотрел. Так, что внутри что-то оборвалось.
«Ты вернулся», — говорил его взгляд. — «Я знал, что вернёшься».
С возрастом Март начал седеть. Морда — посерела, усы стали белыми. Ходить стал медленнее. Но всё так же сопровождал меня везде. Мы с ним обходили участок — утром, днём, вечером. Он любил ходить по краю поля. Смотреть вдаль. Иногда садился на холме, и так сидел — долго. Я садился рядом. И молчал. Мы могли просидеть так час. Как будто мы были не люди и собаки, а просто две старые души.
Был один вечер, когда я вернулся с кладбища. Ушёл сосед. Я вспомнил о своих — мать, отца, жену. И вдруг почувствовал себя бесполезным. Одиноким. Старым.
Сел у сарая, склонил голову. И тут — Март. Подошёл, ткнулся носом в ладонь. Тихо, без слов. Я всхлипнул. Первый раз за много лет.
Весна пришла поздно. Март дышал тяжело. Ему было уже десять. Я гладил его каждый вечер, чувствовал — уходит. Мы оба знали.
А в одно утро он не проснулся. Лежал у порога, в том же месте, где всегда встречал меня. На боку, с закрытыми глазами. Морда спокойная. Как будто спал. Я опустился рядом. Не мог пошевелиться. И только шептал: «Спасибо. Спасибо тебе, старик».
Похоронил я его под яблоней. Там, где он любил лежать летом. Поставил маленький деревянный крест. Приходил туда каждый день.
Прошёл год. У меня появилась другая собака. Девочка из приюта — шумная, юркая. Абсолютная противоположность. Вечно с мячиком, вечно с прыжками. Но однажды она остановилась, посмотрела на меня... долго-долго. И я замер. Потому что в её взгляде что-то было. Как будто он заглянул оттуда, сквозь неё.
Я улыбнулся. Потому что понял: он не ушёл. Просто стал частью меня. Частью дома. Частью тишины.
И когда вечером я снова выхожу на крыльцо — я чувствую, что рядом кто-то есть.
Он не лает. Он просто смотрит.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.