Нину нарядили работать на ферму. Осенью солому с полей не вывезли. Так и остались скирды зимовать до снега в полях. Хоть и стояли морозные дни, но не мело, на быках накатали дорогу. Воз за возом одни привозили, а другие метали возле фермы стога. А то как задует, заметут метели, так и в поле то не проехать. Совсем беда будет.
Время перевалило за полдень. Еще немного, да и темнеть начнет. Морозец все сильней да сильней. Еще и ветер ледяной подул с севера. Нина куталась в старенькую шаль. Самой вроде жарко от работы, а щеки так и обжигает морозом. Нина зашла в Красный уголок, сама бы и не додумалась, да бабы послали.
- Ты что, Нинка, щеки то обморозила. Побелели все. Ступай в избушку, отогрей, снегом ототри. Али сама то не чуешь.
Нина прихватила снежку, зашла в избушку, присела возле печки, начала легонько оттирать замерзшие щеки снегом. Только сейчас почувствовала, как обжигает их снег.
Пока отогревалась, в избу забежала Марфа по своим делам. Женщины давно не виделись. Живут на разных концах деревни, где видеться то. Разговорились про сыновей. Знали та и другая, что парни их вместе воюют. Радовались, что не разборсала судьба закадычных друзей.
Нина начала жаловаться, что Толька давно писем не пишет. Что болит у нее сердце за него. Хоть и знает, что сейчас им там не до писем. Бои то какие идут. Страшно подумать. Вечерами ходит она специально в клуб послушать новости с фронтов. Вот и думает она, ладно ли там у него.
- Не переживай, не кликай беду раньше времени. От Мишки недавно письмо было. Пишет, что бои идут. Вот и твой напишет скоро. Где им там письма то расписывать.
Марфа не стала тревожить несчастную женщину. Видно чувствует она беду, что приключилась с сыном. Мишка то написал ей, во время одного боя потерял он своего друга. Что с ним сталось, не знает, но искал, спрашивал и нигде не смог найти. В списках погибших его нет, но и в живых тоже. Как об этом матери сказать. Может в плен попал. Только от этого еще страшнее.
Марфа решила, еще тогда, когда письмо получила, что ничего не скажет Нине. Пусть ждет от сына весточки, все легче, чем страшное известие услышать. И кто знает, может еще найдется.
Тогда она с этим письмом к Вере пошла. Ведь ребятишки то у них друзья с малолетства были не разлей вода. Голопузые вместе на речку купаться бегали, в школу вместе пошли. Только потом Лешка дальше учиться стал, а эти двое в колхозе остались.
Поревели Вера с Марфой по бабьи, и своих парней вспомнили, а уж Тольку то как им жалко было. Не передать. Вера тогда своему Лешке сразу отписала про это. Что пропал Толька. А в душе порадовалась за своего сына. Не зря учиться дальше пошел. Глядишь отодвинулась от него война на пол года. Только вот учеба то в феврале закончится у него. А потом тоже на войну пошлют, куда же еще. И опять тоскливые думы не дают матери спать по ночам.
Приближался новый год. Чуть больше недели до него оставалось. В субботу вечером к Вере явилась нежданная гостья. В белом пуховом платке, в белых бурках и полушубке из овчины на пороге стояла Маринка. Улыбается, ресницы от мороза белые, слипаются.
- Господи, Марина, да что ты в такой то холод. Из города что ли пришла.
Маринка рассказала, что отец на совещание в город ездил и ее привез на воскресенье. Так то она зимой домой не ходит, так и живет в общежитии. Чего по морозу то взад-вперед ходить.
Девушка уселась на лавку возле печки, прислонилась спиной к раскаленным кирпичам. Ей было приятно оказаться здесь, с матерью Алексея, которая искренне радовалась не частым встречам. Вот и сегодня, как привез ее отец, побыла она немного дома, а потом придумала, что сходит к Варе, своей подружке, давно уж ее не видела. А сама скорее сюда.
Василий Кузьмич с легкой душой отпустил ее. В деревне, почитай, никаких парней не осталось. Так что переживать ему не о чем, что кто то на его любимицу глаз положит. А то ведь вон, чуть не просмотрел было. И как это она с Алешкой то встречаться начала. А потом ведь и вовсе объявила, что любовь у них. А теперь, когда тот далеко, сердце отца было спокойно. Судя по всему еще не скоро парень домой придет. Война то вон что с людьми делает, да и закончится она, по всему видно, не скоро. За это время дочка и сама может образумится, а если нет, то он ей поможет.
Он уже подсмотрел ей жениха в городе. Только вот толком не знал, как подступиться к выполнению задуманного. Конечно, какая еще невеста дочка то его, семнадцатый годок только пойдет. Но думать надо заранее. Только за уходящей дочкой захлопнулась дверь, заботливый отец подсел поближе к своей жене, которая вязала для него носки.
- Знаешь, Валентина. Я подсмотрел нашей Мариночке женишка то.
Женщина подняла на мужа глаза. Ну вот, опять за старое взялся. Опять женихи у него в голове. Дай бы ему волю, так он бы уж давно ее замуж выдал.
- Да не гляди на меня так. Думаешь я только о ней пекусь. Я и про нас с тобой подумал. Знаешь, чай, Степана Ивановича в исполкоме. Как-то раз он к нам еще заходил пообедать, когда в колхоз приезжал.
Валентина Карповна кивнула головой. Она помнила начальника мужа. Один раз он приезжал в колхоз на какое то празднование. Тогда ей не до праздника было. Она все утро готовилась к встрече важного гостя. Василий наказал ей тогда, чтоб встретила она его как подобает. Чего уж греха таить, от его отношения к мужу зависело и отношение к Василию Кузьмичу в районе. Тут хоть застарайся, но если начальству ты не поглянулся, то быстро с хорошего места попросят. А председатель колхоза, чего уж лучше в деревне желать. Тут тебе и уважение и почет, да и деньги в семью.
Василий Кузьмич между тем продолжил:
- У Степана Ивановича сын есть, в области в институте второй год учится. Вот и хочу я нашу Маринку с ним познакомить.
- Ну, Василий, ты и замахнулся. Разве будет городской парень с нашей дочкой возиться. Да он и старше ее. Чего еще удумал.
Матери не понравилось, что ее дочка должна будет кланяться какому то сыночку ради того, чтоб ее отец сидел на хорошем месте, да и на войну его бы не отправили. Не часто председателям то бронь давали. Это же не военный объект, а вот Василий как то смог добиться, сколько раз намекал он ей про это в минуты откровений.
Но Василий Кузьмич только рукой махнул. Возраст совсем не волновал его. Да и разница то не так уж и большая, подумаешь лет пять, не больше. А потом это и вовсе незаметно будет. Задачей для него было то, как обустроить встречу молодых людей. Но не будь он Василием Кузьмичом, если не придумает, как все сделать, чтоб вышло все как бы само собой. Ведь характер то у его любимой Мариночки, такой же настырный. Не захочет, так и на быках не свернешь.
Василий Кузьмич уже подумал, что в понедельник отвезет дочь в школу, а сам заедет в исполком, к Степану Ивановичу, придумает какое-нибудь заделье. К начальству, конечно, лишний раз показываться на глаза не очень то хотелось, а куда деваться, если в голове такие, далеко идущие планы. А до понедельника он еще придумает, что говорить, что делать. Самое главное надо будет узнать, приедет ли сынок на каникулы. Ведь может статься, что он в области останется, тогда уж никакой встречи не получится.
Маринка между тем даже и не подозревала, что в это самое время решает дома отец. Она сидела за столом и писала письмо своему любимому. Письмо это получалось совместным и от нее, и от матери. Пусть там Алеша знает, что не брошена его мать тут одна, что заходит к ней Марина.
Они дописали письмо, передали все поклоны. Девушка забрала листочек с собой. Из города письмо быстрее дойдет. Она в понедельник его и отправит.
Когда Марина ушла, бабушка до этого молча лежавшая на печи, подала голос:
- Это чья такая девка то приходила. Как куколка нарядная.
- Мама, ты что, забыла что ли. Марина это. Нашего Алешеньки невеста. Он когда уходил, они поклялись, что дождутся друг друга. Только вот когда это будет то. Война то вон все идет и идет и конца - краю ей не видно. Рождество уж скоро, Новый год.
- Рождество, - проговорила свекровь с какой то тоской и снова задремала. В этом году она что то совсем сдала. Даже на печи порой мерзла. Только об одном думала, что дожить бы ей до того, как придет Алешенька, порадоваться за него.
В последнюю неделю декабря морозы стояли такие, что даже ветер замирал где-то за лесом, не решаясь тревожить снежные шапки на крышах домов. Воздух был прозрачен и колюч, как будто в нём растворились осколки стекла, и каждый вдох обжигал лёгкие.
Деревенская улица пустовала. Не бежали утром дети в школу. Из-за сильных холодов в эти дни в школе не учились. Женщины собирались на посиделки вечерами Пряли или вязали, сидя у печи. Рассказывали друг другу последние новости из сводок, что слушали по радио. Письма с фронта приходили всё реже, и каждое новое письмо читалось вслух всем миром, будто слова, исписанные дрожащей рукой, могли хоть немного утешить тех, кто ждал своих.
У околицы, где росла старая липа и её ветви, посеревшие от инея, безвольно свисали вниз, словно она тоже устала бороться с холодом, частенько останавливалась женщина. Она стояла, завернувшись в большую шерстяную шаль от холода. Это была Марфа. Она стояла и смотрела вдаль, что даже не замечала, как от мороза начинали куржеветь выбившиеся из под платка волосы, ресницы.
Казалось, она надеялась, что именно сегодня появится силуэт знакомой фигуры, её мужа Ивана. Но дорога оставалась пустой, только метель иногда кружилась в причудливом танце, будто насмехаясь над её ожиданием. Марфа и сама не понимала, что ее тянет сюда в такой холод. Ведь и дома можно было думать об этом. И не надеяться напрасно на неожиданную встречу. Но все равно она останавливалась тут.
Сказать Ивану ей было нужно что то очень важное. И как написать об этом в письме женщина не знала. Не великая она мастерица была письма писать. А тут и не знаешь, горевать ей или радоваться тому, что неожиданно обрушилось на нее, ошеломило. Она в мирное то время не думала, что такое может с ней случиться. Все думала, отцвела, прошел короткий бабий век. Ан нет. Придет время, и появится на белый свет еще один человечек. Пусть люди говорят, что Иван ее непутевый мужик, ленивый и никчемный. Но она то любит его именно такого. И как ей сказать, что носит его дитя под сердцем.
В новогоднюю ночь было тихо в деревне. Лишь звёзды продолжали светить над замёрзшей землёй, холодные и равнодушные, как вечность. Они видели слёзы матерей, одинокие ночи тех, кто остался ждать. Но они не могли ни помочь, ни утешить. Только смотрели сверху, наблюдая, как жизнь, такая хрупкая и упрямая, цепляется за последние угли тепла в этом суровом декабре.
А потом наступило утро. Первое утро нового сорок второго года. Снег всё так же лежал нетронутым, липа всё так же стояла у околицы, а Марфа всё так же вглядываясь в даль. Только в воздухе чувствовалось что-то новое — не надежда, нет, слишком много боли осталось за прошедший год. Но, быть может, проблеск чего-то другого — упорства, желания жить, несмотря ни на что.
Пришел новый год. Люди в деревне уже точно знали, что где-то там, далеко на западе, наши воины остановили врага, что Москва стоит, как и прежде. А здесь, в этой маленькой деревушке, глубоко в тылу, казалось, что весь мир замер в ожидании победы, которая обязательно придет. Пусть не скоро, но она обязательно придет.