Глава 39.
Лето 1918 года
- Кто его так..? — Ксения с жалостью смотрела на раненого.
- Казаки, видать, - вздохнул Ермолай. - Вишь, сабелькой-то едва головёнку не снесли. Отпрянул, сердешный, вовремя. Только краем задели, а кость цела.
- Отчего же он лежит без памяти?
- В груди ещё дырка, от неё и беды.
- Как же он добрался до тебя с такими-то ранами?! — изумилась Ксюша.
- Товарищ его привёз. Прискакал, конь весь в мыле, а энтот поперёк седла висит без памяти. Возьми, говорит, дедушка, а то помрёт он. Ну, разве откажешь! Сам Господь Бог велел о таких заботиться. Взял я его.
- Дедушка, я здесь, на сеновале, жить буду! — неожиданно сказала Ксюша.
- Здесь? Зачем? — испугался старик.
- Буду смотреть за ним, ухаживать, лечить. Жалко мне его.
- Нет, нет! — старик в ужасе замахал руками. — Чтобы невинная девица да с мужчиной под одной крышей жила??? Не бывать такому!
- Что ты подумал, дедушка! — укорила его Ксюшка. — Я ведь только лечить его хочу!
- Справлялся я сам, без тебя, и дале справлюсь! Нечего искушений себе искать!
- Да какой из него искуситель, он же лежит без памяти!
- Нет, нет и нет! Знаю я вашу лукавую бабью породу! Поди! Поди вон отседа!
- Дедушка, душно мне в избе спать. Я здесь останусь. Да и вдруг больному худо станет ночью? А я тут как тут.
- Покудова я здесь хозяин, мне и решать, - жёстко сказал старик. — Станете вы здесь хозявами, тогда и командвать будете.
Ксения вздохнула, посмотрела на раненого. Не молод он был, вовсе не молод. Поди, Алексею Крупенкину ровесником будет. Из-под повязки видно было прямой крупный нос, слегка выдающийся вперёд подбородок с ямкой, тонкие губы. Хорошее лицо, красивое, только жёсткое. Видно, нравом упрям и властен. Но беспомощность его трогала девчонку до самого сердца.
- Иди! — повторил Ермолай, и Ксюха кинулась прочь с сеновала.
Теперь старик зорко следил за девчонкой. Стоило ей ночью шевельнуться, как сонное сопение в хозяйском углу затихало. Если она вставала, то дед тут же поднимал голову:
- Ты куда это?
- На двор…
Ермолай, кряхтя, поднимался:
- И мне, пожалуй, пора…
«Старый пёс… - думала в сердцах Ксюша, - ни минуты от тебя покоя нет. Раз ты так, то я назло тебе проберусь на сеновал!»
Однако забраться наверх, не привлекая ничьего внимания, было мудрено. Старик сам лазил на сеновал, чтобы накормить незнакомца, дать ему одного из тех самодельных снадобий, которыми в изобилии обеспечивает пасека, совершить те грязные дела, которые всегда сопутствуют лежачим больным.
Через две недели на пасеке появился небольшой обоз, доставивший обещанный хлеб, — две телеги, запряжённые крепкими монастырскими лошадками. Первой правил старый монах, а второй… Ксения вскрикнула — облачённый в чёрный подрясник, сидел в повозке её старший брат.
- Сергей! — кинулась Ксюша к нему. — Серёжка!
- Ксения! — парень соскочил на землю, обнял сестру. — Дал Господь свидеться!
- Ты совсем как настоящий монах стал! - девчонка чмокала его в щёки, теребила за плечи. — Смотри, и правда постриг не прими!
- Думаю об этом…
- Думаешь?! — Ксюша отступила от брата, внимательно посмотрела на него. — Зачем тебе?! Да ведь… что за жизнь это! Ни жены, ни детей, ни радости! Ой, Серёжка! — вдруг засмеялась она. — Ты же ведь пошутил. А я-то дурочка, не поняла сразу.
- Нет, не шутил. Я в самом деле хочу принять постриг.
- Но зачем?! Зачем губить свою жизнь!
- Боюсь, что погубит меня как раз мирская жизнь, - тихо сказал Сергей.
- Ты не хочешь в поле работать, да? Хочешь жить на всём готовом?
- В монастыре ведь тоже и хлеб сеют, и скотину разводят. И много ещё всякого нужного делают. Нравится мне тамошняя жизнь, Ксюша. Чистая она какая-то. А ещё тяжёлая, потому что от монаха Господь великого труда требует, и спросится с него на том свете гораздо больше, чем с мирянина.
- Что же это за труд такой?
- Молитва. Чистая и сильная молитва.
- Так если спросится больше, так и не ходи туда! Живи как все!
- Если никто за Россию молиться не будет, она ведь погибнет. Нельзя так, Ксюша, нельзя. Времена нынче сама видишь какие, смута кругом и безвластье. Теперь только силою самого Господа и молитвами к Нему Пресвятой Богородицы выстоять можно. Вот и надо просить, чтобы Они не оставили нас.
- Что ж, как знаешь, Сергей. Ты всегда у нас тихим был и отрешённым каким-то. Я думала, выйдет из тебя мужик молчаливый да заботливый, жена с ребятишками за тобою как за каменной стеной будут, а ты вон куда повернул.
Сергей улыбнулся, глядя на расстроенное лицо сестры. Всё бы девчонкам про любовь да про детишек рассуждать!
- Сергий! — окликнул его старый монах. — Разгружай телеги-то, чего стоишь, язык чешешь!
- Виноват, отец Досифей! Сейчас же всё сделаю! — поклонился монаху Сергей и кинулся снимать с повозок тяжёлые мешки.
- Да в чём виноват-то? — крикнула Ксения монаху. — В том, что с родной сестрой встретился? Что поговорил с нею? Куда спешишь-то, отец Досифей?
- А ты молчи, молчи, девонька! — сказал ей суетившийся рядом и совершенно счастливый Ермолай. — Смирения от молодого хочет он. Монаху без смирения никак нельзя.
- Смирения… - с обидой сказала Ксюша и пошла прочь. — А во мне вот нет никакого смирения и не будет.
И тут лукавая мысль озарила её. Ксения воровато оглянулась на суетившегося возле амбаров Ермолая и вихрем поднялась по лесенке на сеновал. Нет в ней смирения! Не станет она подчиняться глупым требованиям старика!
Раненый спал. Повязки на его голове теперь уж не было, зато стало видно рану, местами заживающую, местами ещё сочившуюся — от виска через всю щеку до подбородка. Говорят, на лице рубцы остаются на всю жизнь… Значит, у него будет на лице шрам.
Ксюха залюбовалась мужчиной — красивый. И сильный. По лицу видно, что духом сильный. Такой, небось, не уйдёт сдуру в монахи. Такой… ему полками командовать, ему победы добывать.
Раненый открыл глаза:
- Ты кто?
- Ксения… - растерялась девушка.
- Ааа… Ермолай говорил, что у него внучки теперь живут. Ты похожа на него. Такая же беленькая.
- Ага… А тебя как зовут?
- Александр я.
Ксюша помолчала немного, перебирая рукой сухие травинки, потом решилась спросить:
- Кто тебя так? Кто ты? За белых? Или за красных? А может, ты сам по себе?
- На что это тебе? — усмехнулся Александр.
- Так просто. А мы от банды из деревни своей сбежали.
- Что, проходу тебе, наверное, не давали?
- Расстрелять хотели.
- За что это?
- Да отец… - Ксения осеклась, испуганно глядя на Александра — она едва не выложила тайну незнакомому человеку.
Тот усмехнулся:
- Ну и правильно. Нечего семейные секреты выдавать.
- Ты, может быть, пить хочешь? Или поесть? Так я мигом…
- Не надо. Ничего не надо. А поговорить можно.
- Ты раньше где жил?
- Я-то? Далеко, ох, далеко. В Твери.
- Ты, верно, из благородных? — Ксения снова залюбовалась жёстким и волевым лицом собеседника.
- Это я из благородных? — засмеялся тот. — Рабочий я. В железнодорожных мастерских работал. Мобилизован в пятнадцатом году, с тех пор дома не был ни разу.
- Ого… А кто у тебя дома? Жена, дети?
Александр внимательно посмотрел на Ксению. В глазах её читался неподдельный женский интерес, который у юных девушек легко превращается во влюблённость. А нужна ли эта влюблённость ему, побитому судьбой вдовцу? Может быть, нужна? Нет, рассказать об умершей год назад от тифа жене можно в любой момент, а вот промолчать… Этот шанс можно и упустить. И девчонку держать нужно подальше от себя. Не стоит ломать её даже от беспросветной тоски.
- Да, в Твери меня ждут жена и трое ребят. Сыновья, представляешь, все трое мальчики! А вот дочки у меня нет. Мечтали, что следующий ребёнок будет девочкой, а тут война.
Глаза Ксюши слегка затуманились — такое у неё появилось чувство, как будто оказалась она на чужом празднике лишней. И вроде зовут её к столу, и угощение ставят перед нею, а праздник всё равно чужой и сердца не радует.
- Ааа... Так будет ещё. Ты молодой.
- Молодой… - усмехнулся Александр. — Голова вон седая стала.
- Это от войны, так бывает. Отец наш в японскую воевал, так у него тоже седина.
- Так вот она где! — в проёме дверцы показался Ермолай. — Слышу твой голос, слышу. Кто позволил тебе сюда приходить? А? Чего молчишь?!
- Оставь её, дедушка, - улыбнулся Александр. - Запретный плод сладок. Наперекор тебе ведь сделала!
- От егоза! — всплеснул руками Ермолай. — Не позво-лю! Не позволю бесстыдству такому совершаться! Где это видано, чтобы молоденькая девица с чужим мужчиной наедине была?!
- Что ж тут бесстыдного? — насупилась Ксения.
- Вот поди ж ты… - старик бессильно опустился на кучу сена. — Мать твоя Матрёна — женщина набожная, кроткая. Откуда же набралась ты упрямства и дерзости? Отец твой, хоть и был столько лет безбожником, а всё-таки человек уважительный. И теперь вот к самому отцу настоятелю в монастыре вхож, хоть и сельсоветчик. А ты-то в кого?
Ксения вздохнула, поднялась и, бросив печальный взгляд на Александра, полезла прочь.
- Оставь её, дедушка, - тихо сказал больной. — Не сделаю я ей дурного. Всё равно ведь приходить сюда будет. Если уж не можешь позволить, то хотя бы сделай вид, что не замечаешь.
- Не замечаешь?! — встрепенулся Ермолай. — А на Божьем суде я что отвечать стану? Ведь сказано — а кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили. Я греху посодействую — не есть ли это соблазн? Нет, мОлодец, губить свою душу я не стану. Не хочу я в геенну огненную.
- Дедушка, да ведь ты воспрещением своим наоборот её в грех вводишь. Это же порода Евина! Змей-то её тем и искусил, что на запретное яблоко указал. Враг человеческий девчонку толкает наперекор твоим словам поступать, а ты ему помогаешь. Сними запрет, и наскучит ей скоро.
- Ах! Делайте как знаете! — махнул рукой Ермолай и пошёл прочь.
Сергей и отец Досифей ночевали в своих телегах, зарывшись в сено, а Ксения до утра не спала в душной избе, всё думала. То о таинственном Александре, лежащем в прохладной свежести сеновала, то о судьбе брата, надумавшего отказаться от радостей жизни ради каких-то скучных молитв, то о себе. Что-то впереди? Сколько жить здесь, рядом с вредным стариком и всегда спокойной и молчаливой Зоей? Настанет зима, укроет снегом все окрестности, и такая здесь будет тоска… На много вёрст вокруг никого. Молитвы… Что в тех молитвах? Вот отец раньше не молился и говорил, что Бога нет, а теперь снова поверил. С чего бы это?! Зря он братьев в монастырь отвёз! Из-за этого Сергей себе судьбу сломает, а там и Варфоломей с Михайлой того и гляди надумают. Нет, Мишка точно не надумает, не такой он человек. А вот Вахруша… с него станется! Спасать его надо. Уехать бы утром с Сергеем, да только куда? В мужской монастырь её не примут. Странствовать пойти? В одиночку страшно и голодно. А если подговорить Вахрушу с Мишкой уйти с нею?
Нет, нельзя. В монастыре мальчишки в безопасности, да и сыты-одеты всегда будут. А что она сама в холода надевать будет? Старый дедов тулуп и стоптанные валенки? Ой, да перед кем тут красоваться-то!
Перед Александром, может быть? Жаль, что он женат. И сыновей у него трое. Какой он сильный и надёжный! За таким как за каменной стеной бы быть! Счастливая у него, наверное, жена…
Утром засобирались монастырские в дорогу.
- Сергей… - решилась Ксюша.
- Что, сестрица? — ласково улыбнулся брат.
- Не хочу я здесь оставаться. Тоскливо здесь. Забери меня с собою.
- Ксюша, да ведь спасение твоё в том и есть, что место безлюдное. От безлюдности и тоска твоя. А ты молись Богу. И проси, чтобы Он отогнал от тебя уныние. Вот увидишь, мир тебе сразу другим покажется.
- Сколько здесь ждать? Год? Два? Три?
- Кто же знает… Я понимаю, ты молода, тебе кажется, что лучшие годы твои пропадают здесь. Но ты поверь, Ксюша, поверь, что суженый твой мимо тебя не пройдёт. Всё сложится так, как уготовано тебе Господом.
- Значит, хочу я или не хочу, всё сложится как желает Бог? — прищурилась девчонка.
- Нет. Только если положишься на Него и своевольничать не будешь.
- А если не положусь?! — лицо Ксюхи стало вызывающе-злым.
- Тогда отойдёшь ты от Господа, лишишься помощи Его и защиты. Тогда будет швырять тебя жизнь по всякой грязи и скверне, пока не одумаешься и не призовёшь вновь Его. Но ты ведь умница у нас, Ксюша, ты не станешь перечить Создателю. Обещаешь? Обещай мне, что ты будешь терпеливо ждать рядом с Зоей возвращения родителей.
- Хорошо, Сергей. Обещаю, - вздохнула Ксюха, вспомнив об Александре.
Уехал брат с лёгкой душой. Ничего, всё будет хорошо, а уж он-то за сестрицу всегда помолится.
Едва скрылись телеги, гружёные бочонками с мёдом и воском, из вида, направилась Ксения на сеновал.
- Проводили гостей? — спросил Александр.
Теперь уже ему было легче, и он не всё время лежал, а мог и сидеть, опираясь спиной на тонкую стену сеновала.
- Проводили. Сергей — это брат мой старший.
- А отец, стало быть, сельсоветчиком у тебя был? — хитро улыбнулся Александр.
- Откуда ты..? — испугалась Ксения. - Ох, дед проговорился же…
- Да ты не бойся. Мы, можно сказать, в одном с ним окопе.
- Как это?
- Я в Красной Армии воевал за Советскую власть.
- Вот оно как! Значит, тебя белые срубили?
- Колчаковцы. С ними бой был.
Ксюша с жалостью посмотрела на Александра. Надо же, такой красивый и сильный человек мог погибнуть, и она никогда бы его не встретила.
- Что смотришь? Рубец у меня теперь на лице останется…
- Он тебя только украшает… - пролепетала девушка.
- Что ж, нам, мужскому полу, шрамы не вредят.
- Ой… - испуганно вскрикнула Ксюша, глядя в крошечное окошко.
- Что?
- Там какие-то люди… На конях… Казаки.
- Беги! — приказал Александр властно, и девчонка кубарем слетела с лестницы.
- Дедушка Ермолай! — зазвенела Ксюха на весь двор.
- Что такое? — старик высунул голову из омшаника, где готовил место для зимовки пчёл.
- Казаки скачут!
- Свят, свят, свят… - перекрестился старик. — Спрячься в избе. И Зое скажи, чтобы не высовывалась.
Через несколько минут на пасеке появились конные.
- Здорово, старик! — нагло заявил чубатый молодой казак.
- И вам доброго здоровьичка! — любезно улыбнулся Ермолай.
- Ты, стало быть, пасечник? Хозяин здесь? — подъехал осанистый урядник.
- Я пасечник, верно, а пасека это монастырская.
- Как это, монастырская? Сроду она монастырской не была! — заявил один из казаков.
- Да вы, поди, встретили двух монахов на телегах!
- Ну, и что?
- Так это отсюда они ехали. Как раз урожай забрали.
- Точно! — шепнул один из казаков уряднику. — На телегах у монахов бочонки были, в каких мёд держат.
- Ну, монастырская не монастырская, а проверить всё ж таки надо, не укрываешь ли ты здесь большевиков.
- Какие уж большевики… Внучек своих укрываю, это верно. А больше и некого.
- Внучки от кого прячутся? Небось, с большевиками якшались?
- Банда у них добро вытащила да избы спалила, им теперь идти некуда с малыми детишками. Укрываю от голода да холода. Зима на носу, а у них и лоскутка тёплого нет. Мала избушка для всех, да что ж… В тесноте да не в обиде.
- Хорошо рассказываешь, старик. Только мы всё равно всё осмотрим. Мало ли…
- Смотрите! — как можно равнодушнее сказал старик, а у самого сердце заколотилось в груди.
Зашлось от боли в груди и у Ксении. Не за себя испугалась. За Александра. И за маленького наивного Гриньку, с любопытством рассматривавшего из окна красивых конников с саблями на боку.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 38) От чего бегут? Отчего бегут?
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit
