Глава 24
Без малейшего промедления поднимаемся на хирургический этаж. Нужно торопиться: сердце мальчика еле-еле бьётся, давление неуклонно снижается, несмотря на введение препаратов, и времени практически не осталось. Когда входим в операционную, к нашему большому удивлению, нас встречает там Вежновец во главе большой бригады хирургов. Мне стоит бросить взгляд на них, чтобы убедиться: главврач собрал лучших из лучших. Больше того, несколько лиц мне незнакомы, а это значит, что они – приглашённые специалисты.
Я не могу выразить словами то, что испытываю сейчас к Ивану Валерьевичу. Но благодарности будут высказаны потом. Даже при отрицательном результате скажу ему «Спасибо!» Надеюсь только, что всё будет хорошо. Ну разве может быть иначе, когда в одну бригаду собрались такие люди, а ещё у нас прекрасная техника!
– Вы интубировали мальчика? – спрашивает Вежновец Бориса. В голосе нет привычной иронии, всё по-деловому.
– Да. У него отёк лёгких, – отвечает Володарский, помогая перекладывать Никиту на стол.
– Состояние стабильное? – спрашивает один из незнакомых хирургов.
– Да, – отвечаю я. – Если позволите, Иван Валерьевич, я буду ассистировать.
Он кивает коротко и произносит:
– Готовьте грудную клетку, – и дальше начинает привычно руководить операцией, поскольку кардиохирургия для Вежновца – это как вода для рыбы.
– Всё готово, – произносит старшая операционная медсестра.
– Теперь всё в порядке, – Борис говорит это, наклоняясь к мальчику. Тот приоткрывает глаза, щурится от яркого света, смотрит на Володарского и несколько раз понимающе моргает. Мол, вы не волнуйтесь, дядя доктор, уж коли я сумел добраться досюда из Архангельска и не помер в самолёте, то какой же смысл делать это теперь?
Борис переводит взгляд на меня. В них надежда, вера, желание помочь. Но теперь ему нужно будет уйти, поскольку в операционной и без него народа хватает. Я знаю, у Володарского огромный опыт, но здесь он явно недостаточен. Даже мой, что уж скрывать, коль буду всего лишь ассистировать. Но это правильно: такими особенно сложными случаями должны заниматься люди особенные. Себя к ним не отношу – не доросла ещё. Мне учиться и учиться.
Слышу, как Борис выходит в предоперационную и звонит кому-то. Кажется, это мама Никиты.
– Да, сейчас всё в порядке, – говорит он устало. – Мы позвоним, когда закончим. До свидания.
К Володарскому подходит Осухова, – узнаю её голос.
– Как мальчик? – спрашивает.
– Хорошо. Гемодинамика на аппарате. Вошли в полость перикарда. Я думал, что если спасу его, то почувствую себя… не знаю, – задумчиво произносит Володарский. – Почувствую себя снова полезным.
– А раньше этого не было? – немного удивлённо интересуется Наталья Григорьевна.
– В Сирии я потерял так много пациентов, что испытал жестокое разочарование, – говорит Борис. – Потерял не потому, что бездарен или неопытен. Но в тамошних условиях порой было ничего не сделать. Привозя девочку пяти лет, обе ножки оторваны по колено – пехотная мина сработала. А у тебя ни кровезаменителей, ни обезболивающего – всё кончилось, а новое никак не подвезут из-за обстрела. Она лежит, даже не стонет уже, а просто смотрит в потолок огромными глазами. В них боль, страх, надежда, и ты готов отдать что угодно, лишь бы ей помочь, но… Не можешь ничего.
За этим следует короткий тяжёлый вздох.
– Тогда я вдруг ощутил свою бесполезность. Потом ещё некоторое время проработал там и решил вернуться. У нас, по крайней мере, не стреляют и есть, чем помогать. Вот как Никите. Довезли, и слава Богу.
Операция продолжается почти шесть часов. После этого мы выходим, ощущая гудение в ногах и руках. Но главное сделано – мальчик будет жить. А это самое главное. И, конечно же, я успеваю подойти к Вежновцу, крепко пожать ему руку и сказать слова благодарности. Прежде всего за то, что не отказал, а ещё за приглашение лучших хирургов, предоставление операционной, потраченное время и много что ещё.
Потом смотрю на часы: а ведь рабочий-то день не закончился ещё! Ну, раз так, приходится возвращаться в отделение. Едва двери лифта открываются, как слышу знакомое:
– Эллина Родионовна! Ваш пациент вернулся!
Спешу на голос Зои Филатовой, вижу бледное лицо на каталке. Боже, да ведь это же Анатолий Ветров, младший брат Паулины!
– Что с ним случилось?! – сопровождаю бригаду в смотровую.
– Огнестрельные ранения, – коротко докладывает фельдшер «Скорой». – Полиция разбирается. Я слышал, он вломился в какой-то притон, а там тот мужик, который расстрелял женщину с двумя дочками-близняшками. Ну, и напоролся.
– Преступника арестовали?
Влетаем в палату.
– Давления нет. Пульса нет, – докладывает медсестра.
Быстро интубирую пациента.
– Останови массаж! – призываю Данилу Берегового, который пытается завести сердце Анатолия. – Качай мешок. Набор для торакотомии. Противошоковое. Скальпель.
Вижу, что Данила просто стоит рядом, опустив руки.
– Давай! – кричу ему. – Ставь катетер!
– Это же мой больной, Элли, – недоумевает коллега. – Я им занимаюсь.
– Пульса нет, – снова напоминает Филатова.
– Дайте мне скальпель! – требую громко.
– Элли, ты устала. Отдай мне больного, – решительно произносит Береговой.
Вдруг понимаю, что он прав. Я просто до жути не хочу, чтобы эта семья лишилась близкого человека. Как можно допустить такое после нашей победы там, наверху, в операционной хирургического отделения! Но Данила прав. Я не должна заниматься этим пациентом. Потому поднимаю руки и отхожу.
– Пятое межреберье. На всю длину от средней аксиллярной линии… – слышу, покидая палату.
Когда собираюсь пойти домой, узнаю: Анатолия Ветрова спасти не удалось. Полученная им рана оказалась несовместимой с жизнью – было почти полностью разрушено сердце. Пока еду домой, думаю о том, что ему надо было прислушаться к предостережениям и не пытаться отомстить.
Впереди два выходных дня. Не знаю, чем стану заниматься. Желание лишь одно – провести их в постели и ничего не делать. Так не получится, конечно. Олюшка попросится на прогулку, потому что весь день смотреть мультики и играть ей надоедает. Роза Гавриловну я отпустила – имеет же право человек отвлекаться от нашей домашней рутины. Одна радость: завтра собрался приехать Игорь.
Последнее время мы видимся с ним очень часто, и всё чаще Золотов остаётся у меня ночевать. Олюшка давно уже привыкла к этому, да и наша домработница тоже. Они обе догадались: у нас с Игорем всё очень серьёзно. И уже несколько раз мой капитан поднимал вопрос о том, чтобы начать жить вместе. У Игоря большая квартира, и он говорит, что места там хватит всем с избытком.
Я бывала там много раз и могу подтвердить: по сравнению с моим жилищем – настоящие хоромы. Самый центр Питера, старинный дом – памятник архитектуры, а квартира – бывшая коммуналка, в которой Игорь родился и вырос. В 1990-е годы, когда его родители занялись бизнесом – как и миллионы других людей, возили одежду из Турции, став «челноками», они купили сначала одну комнату, потом другую. К началу 2000-х вся квартира была в их полном распоряжении, но случилось несчастье: умер от инфаркта отец Игоря. Спустя год, не выдержав одиночества, скончалась и мама.
Золотов тогда посвящал всё своё время службе, ему некогда было заниматься ремонтом квартиры. Лишь когда оказался «на берегу», перестав быть старшим помощником командира атомной подводной лодки, взял кредит, нанял рабочих, и те превратили «убитую коммуналку» в очень уютное жилище. Безо всяких изысков, разумеется, поскольку Игорь человек практический и, как он говорит «финтифлюшек» не признаёт.
Когда впервые попала в его квартиру, ахнула: столько места! Почти четыреста квадратных метров – уму непостижимо! Золотов, глядя на моё изумлённое лицо, только посмеивался, пока экскурсию проводил. В тот вечер мы долго сидели у камина (даже он там есть!), пили вино, разговаривали. Я впервые осталась у него, а утром капитан второго ранга самолично приготовил мне завтрак и принёс в постель. Ощутила себя принцессой безо всякой горошины, что ещё скажешь…
Потом Игорь впервые завёл разговор о том, чтобы начать жить вместе. Я обещала подумать. Тогда ещё рассказала об этом Маше, и та встрепенулась:
– Конечно соглашайся! Ты с ума сошла, раздумывать?! Смотри, такого красавца да с такой жилплощадью уведут в два счёта!
– Я не ради жилплощади с ним встречаюсь, – ответила я. – У меня своя имеется.
– Ну, я вообще… – смутилась подруга.
Но всё-таки она заставила меня крепко задуматься.
И вот сегодня, когда Игорь снова пришёл к нам в гости (с подарками, как обычно – мне букет цветов, Олюшке шоколадка ручной работы), мы снова незаметно подошли к теме совместного проживания. Я хочу перевести этот разговор в шутку, поскольку ещё ничего не решила, и говорю иронично:
– В качестве кого же я там буду жить, интересно?
– Безусловно, в качестве моей законной супруги, – спокойно отвечает Золотов.
У меня пересыхает от волнения во рту, сердце начинает биться намного чаще.
– Прости, что ты сейчас сказал? – смотрю Игорю в глаза.
Он серьёзно смотрит на меня, – мы сидим в этот момент на моей кухне. Олюшка уже убежала хрумкать шоколадкой в виде зайчика, и бедолага уже остался без ушей. Я вдруг понимаю, что не хочу, впервые в жизни став замужней дамой, оказаться той шоколадкой, которую съедят, и она перестанет быть интересной. С чего такие мысли у меня? Да всё Гранин, будь он неладен! Ведь пытался уже на мне жениться, но я не ощущала доверия к его словам.
А теперь ощущаю?!
– Эллина Родионовна Печерская, – говорит Золотов, беря меня за руку и пристально глядя в глаза. – Я предлагаю вам стать моей женой. Красивых слов, как человек военный, говорить не умею. Но обещаю хранить верность, оберегать и защищать, а главное любить до тех пор, пока смерть не разлучит нас.
На кухне повисает полная тишина. У меня только в висках стучит – пульсация мощная, поскольку сердце должно справиться с выбросом в кровь адреналина. В голове все мысли перемешались. Люблю ли этого человека? Да! Хочу быть с ним? Да! Но тут же сомнения: а как же Олюшка? Что она скажет?
– Я… должна посоветоваться… с дочкой… – выговариваю с трудом.
– Конечно, – Игорь отпускает мою ладонь.
Я встаю и на ватных ногах, которые ещё не восстановились после сегодняшней изнуряющей операции, иду в детскую. От шоколадного зайца мало что осталось, и потому сокровище моё сидит счастливое с перемазанной мордашкой. Беру её за руку и веду умываться. Потом возвращаю в комнату. Сажусь рядом.
– Олюшка, скажи, а дядя Игорь тебе нравится?
– Очень! – с готовностью отвечает она.
Ну да, после такого обилия шоколада у неё уровень эндорфинов – гормона счастья – зашкаливает, она любит весь мир. «Уж не было ли это хитрым замыслом Золотова? Ага, подкупил дочку мою!» – думаю шутливо.
– А что ты скажешь, если мы с ним станем… Мужем и женой?
Олюшка отвлекается от планшета. Смотрит на меня серьёзными глазами и вдруг спрашивает такое, отчего у меня щемит сердце и почти слёзы готовы проступить:
– Дядя Игорь станет моим папочкой?
Молчу несколько секунд, ошарашенно пытаюсь понять, что ответить.
– Только если ты захочешь, солнышко.
Дочь бросает планшет на кровать, кидается ко мне, обнимает за шею, прижимается своим маленьким телом и шепчет радостно:
– Хочу, чтобы дядя Игорь стал моим папой! Он такой замечательный!
После такого нужно иметь стальное сердце, чтобы не пролить слёзы. Что и делаю, но быстро заставляю себя прекратить – а то ещё Игорь, увидев меня, решит, будто Олюшка была против, и потому я расстроилась.
– Спасибо, милая моя, – целую дочь и возвращаюсь на кухню.
Сажусь напротив Золотова, который весь, как струна. Делаю паузу, чтобы ещё немного повысить напряжение момента, потом говорю уверенно:
– Игорь Иванович Золотов, я согласна стать вашей законной супругой.
Едва заметно мой капитан облегчённо выдыхает, потом порывисто встаёт, подхватывает меня на руки и начинает целовать… Это длится лишь несколько мгновений, потому что раздаются торопливые шаги, в комнату входит Олюшка. Останавливается у двери, смотрит на нас с улыбкой и спрашивает:
– А меня?! Я тоже хочу на ручки!
Игорь, сверкая, как только что начищенная медная рында, хватает и её тоже, а потом кружит нас обеих, счастливо смеясь. Мы поддерживаем его своими голосами, а потом на радостях пьём чай с вишнёвым пирогом, который Роза Гавриловна испекла для нас сегодня. Как чувствовала!
Утром нас с Игорем будит телефонный звонок. Судя по мелодии марша, это смартфон Золотова. Он тут же поднимается, – вот что значит морская закалка: встал и как огурчик, свеж и строен! – и отвечает:
– Здравия желаю! Да, так точно. Есть прибыть!
Мне становится интересно: кто это ему звонил, что раз капитан второго ранга вскочил, словно курсант мореходного училища? Но спрашивать не спешу – военные не любят, когда лезут в их секретные дела.
Золотов удивлённо смотрит на телефон, кладёт на тумбочку.
– Странно, – произносит задумчиво.
– Что такое, милый? – спрашиваю.
– Сам командующий Балтийским флотом позвонил.
– Ого… А что хотел, если не секрет?
– Да странно как-то… Приказал явиться к двенадцати ноль-ноль в штаб. Форма одежды парадная, – говорит Золотов и хмурится.
Я боюсь его спросить, что бы это могло значить. Да что угодно! Военная жизнь сама по себе непредсказуема, а уж у высших офицеров тем более. То ли наградить могут, то ли в отставку отправят или сошлют куда-нибудь на Камчатку катером командовать. От одной мысли о таком меня в дрожь бросает. Я же знаю Игоря – он гордый. Служить готов, прислуживаться тошно – это про него.
Что ж, романтичным утро не вышло. Час спустя Игорь уезжает – парадная форма у него дома, ещё её надо привести в порядок. Мне остаётся только ждать, чем кончится срочный вызов моего жениха (непривычно это говорить) в штаб. Надеюсь, всё будет хорошо, и Золотова не отправят служить куда-нибудь в далёкую заморскую военно-морскую базу. Потому что в этом случае я совершенно не знаю, как быть.