Глава 23
Вместе с моим заместителем смотрим: на видеозаписи отчётливо видно, как мимо регистратуры, – часы в углу показывают три часа сорок три минуты, – медленно идут двое: врач и медсестра. Они толкают каталку, на которой лежит тело человека. Судя по тому, что оно закрыто от ступней ног до макушки простынёй, пациент мёртв. Качество записи хорошее, потому прекрасно можно опознать обоих: медсестра – это Ирина Маркова, доктор – Валерий Лебедев. Лица у обоих напряжённые, они часто посматривают по сторонам, из чего можно сделать ещё один вывод – они совершают какой-то неблаговидный поступок.
На последнем кадре заметно, как Ирина прямо в коридоре достаёт из кармана ключ с красной биркой и что-то говорит Лебедеву. Он кивает, и медсестра устремляется вперёд – видимо, открывать дверь. Затем они – и это самое, пожалуй, главное во всей записи! – стаскивают тело с каталки, берут на руки и тащат за поворот, где их уже не видно. В самом конце, когда до поворота остаётся буквально метр, простыня сползает с головы пациента.
Я ахаю изумлённо, поскольку сразу же узнаю Константина Андреевича Жигалова. Правда, выглядит он довольно плохо: испитое, небритое, обрюзгшее лицо. Но это всё равно тот самый прокурорский работник, который устроил у нас в отделении жуткий скандал, обвинив нас с доктором Куприяновым в убийстве его смертельно больного сына.
– Это Жигалов? – спрашивает меня стоящая рядом Туггут.
– Да, это он… – говорю охрипшим от сильного волнения голосом.
– Попались, голубчики! – восклицает Матильда Яновна.
– Вы не представляете, что эта запись означает, – произношу, устало, будто мешки из вагона носила, откидываясь на спинку кресла.
– Как это что? – удивляется доктор Туггут. – Всё же и так очевидно: два преступника протащили тело пациента через всё отделение, чтобы потом…
– Вы слышали о докторе Куприянове? – спрашиваю коллегу, поскольку из-за сильного волнения уже и не помню, пришла она, когда Артур работал у нас, или позже.
– Я о нём слышала. И о том, кошмарном случае, который произошёл в нашем отделении, – усаживаюсь за приставной столик, отвечает Матильда Яновна. – Ещё я знаю, что вы были с погибшим доктором в близких отношениях. Примите мои искренние соболезнования.
– Спасибо.
– Ещё мне известно, что убийцу так и не нашли. Следствие зашло в тупик из-за отсутствия улик. То есть вроде бы видели кого-то на видеозаписи, но опознать не смогли. Верно? – спрашивает Туггут.
– Верно. Но я знаю, кто убил доктора Куприянова и пытался сделать то же со мной. Это медсестра Ирина Маркова.
– Что?! – заместитель аж подпрыгивает на стуле, но тут же берёт себя в руки и садится обратно. – Постойте, Эллина Родионовна… Я не понимаю, – она мотает головой и морщит лоб. – Как это возможно? Вы видели нападавшего и сообщили о нём правоохранительным органам. Так?
Киваю.
– А они что?
– Моего признания им показалось недостаточно, – пожимаю плечом. – Сказали, что на суде это будет лишь моё слово против слова Марковой. Она, естественно, признаваться откажется. Не глупа: за такое ей очень большой срок светит.
– И на этом всё? – поражённо спрашивает Туггут.
– Да. Помните тех капитанов из Следственного комитета? То есть они теперь в одном звании, раньше были в разных… ну да неважно. В общем, они прекратили искать, по сути, – говорю расстроенно. У меня опять ощущение, что если новая улика достанется Багрицкому и Яровой, всё кончится ничем. А ещё понимаю: так не должно случиться. Ведь в этом случае число моих злейших врагов в отделении удвоится. К медсестре Марковой прибавится врач Лебедев, и вдвоём они смогут придумать какую-нибудь жестокую подставу, из-за которой я и за решёткой окажусь или чего похуже.
Озвучиваю своё опасение Матильде Яновне. Она выслушивает с хмурым выражением лица.
– Но ведь должна же быть какая-то управа на тех двоих? – спрашивает.
– Мне уже помогли уйти из их цепких лап, когда два капитана приехали меня задерживать за мумию в подвале, – говорю я. – Но человек, который это сделал, он ведь не может заставить двух нечистых на руку следователей честно заниматься своим трудом. Или повлиять на их руководство, чтобы дали кого-то другого. Это же внутренняя кухня. Людей со стороны, если они не прямое начальство, туда не допускают.
Мы некоторое время удручённо молчим. Я понимаю, что ни один из моих друзей не сможет помочь. Надо, чтобы расследованием и убийства доктора Куприянова (не могу морально постоянно думать о нём, называя по имени, сразу ком к горлу подступает) и попыткой скрыть тело в подвале занялся кто-то другой, а не те двое упырей в погонах. Нет, они не оборотни, поскольку я не могу голословно их обвинить в том, что взятки берут. Упыри – более точное слово: высасывают из людей, которые им не нравятся, жизненные силы. Я тому пример. Сколько раз пытались обвинить в разных преступлениях, которые я не совершала!
– Ладно. Придётся мне тряхнуть стариной, – в полной тишине звучит голос Матильды Яновны.
Смотрю на неё с интересом и говорю машинально:
– Вы же не старая, зачем так о себе говорите?
Заместитель улыбается.
– Ну да, я ещё в самом соку! Абрикос пока не совсем превратился в курагу, – она коротко смеётся.
– Что же вы задумали?
– Расскажу, если получится. Пока загадывать не буду, – говорит Матильда Яновна. – Увидимся.
Она уходит, а я остаюсь одна, но недолго сижу: надо работать. Иду к регистратуре и сразу оказываюсь в центре скандала: охранник пытается выдворить из отделения молодого мужчину, который истошно кричит, кому-то угрожая:
– Он труп! Я его уничтожу!
Сразу узнают в нарушителе спокойствия Анатолия Ветрова – младшего брата Паулины. Подхожу к ним и прошу охранника вернуться на своё место, а мужчине говорю:
– Тише!
– Я его прикончу! – снова выкрикивает он, но уже не так громко.
– Успокойтесь! Вы хотите в тюрьму?
– Ладно! – неожиданно затихает он. – Я спокоен. Всё нормально.
Завожу его в палату и прошу медсестру дать мне шовный набор, Анатолию указываю на койку:
– Сядь.
Надеваю перчатки – у мужчины рассечение кожи над бровью. Нужно зашить, пока кровь не залила всё лицо.
– И где вы были?
– Ходил искать того козла вонючего, который сделал это с моей сестрой и племяшками, – бурчит Анатолий. – Я с самого начала Паулине говорил, чтобы с ним не связывалась. Видно же по вывеске, что гнилой человек. Но нет, у неё чувство, влюбилась она, видите ли. Он первое время был ничего. Потом работу потерял и началось. Стал пить, как не в себя. Над сестрой издевался. Только племяшек не трогал.
Я делаю мужчине укол обезболивающего. Убираю кровь, начинаю шить. Он продолжает рассказывать, как несколько раз предупреждал сожителя своей сестры, чтобы тот перестал над ней издеваться. Как они даже пару раз дрались, и на какое-то время этого хватало. Потом всё начиналось снова. Паулина ходила то с подбитым глазом, то с поцарапанной скулой.
– Я спрашивал её: «Это он сделал?!» Она в ответ: «Нет, оступилась». Или «Ударилась на работе». Врала, короче. И зачем?
Пока Анатолий изливает душу, ничего не говорю в ответ на его рассказ. Что тут скажешь? Есть женщины, готовые терпеть даже самые неприятные унижения. Они называют это «любовью» и «преданностью», а тот, кто рядом с ними, пользуется этим и издевается. Такое уже случалось в моей практике. Когда же мужчина замолкает, рассказываю историю о своей соседке Наде, которая вот так же сильно любила своего Виктора. Чем это для неё кончилось? Не знаю, они съехали из той квартиры. Но я уверена: для девушки последствия были трагическими.
Когда рана закрыта, оставляю Анатолия на попечение медсестры, назначив снимок черепа. Удар был нанесён тупым предметом, мужчина явно с кем-то подрался. Надо проверить. Выхожу из палаты, но тут же мне приносят снимок его племянницы Таи. Возвращаюсь к Анатолию. Он смотрит встревоженно. Говорю ему, что у Таисии проблемы:
– Её рефлексы не восстанавливаются. Она с трудом дышит. Возможно, у неё паралич.
– Она будет ходить? – спрашивает мужчина.
– Когда уменьшится отёк, дадим ей…
– Да вы просто скажите: ходить она будет или нет?! – нервно перебивает меня Анатолий.
– Я не знаю, – отвечаю ему искренне.
– Можно её навестить?
– Конечно.
Провожу мужчину в палату к племяннице.
– Дядя Толя… – слабо улыбается она. – Привет. С мамой всё в порядке.
– Да-да, я знаю.
– Мы ничего не сделали. За что он в нас стрелял?
– Я с ним разберусь. А ты оставайся и выздоравливай. Хорошо?
Медсестра сообщает, что палата интенсивной терапии готова.
– Я здесь останусь? – интересуется девочка.
– Ненадолго, – обнадёживает её Анатолий.
– А мне нельзя с тобой?
– Не сегодня, солнышко. Врачи о тебе позаботятся. А ты попробуй поспать.
Когда Таю увозят на лифте, Анатолий с суровым лицом разворачивается и уверенно шагает в сторону выхода.
– Куда вы? – спрашиваю его.
– Надо с тем животным разобраться, – бросает через плечо.
– Вы дали слово сестре. Не надо ничего делать! – уговариваю его, предчувствуя беду.
– Он стрелял в мою семью, – говорит Анатолий.
Забегаю вперёд, встаю на его пути.
– Уйдите, – шипит он сквозь зубы.
– Что я скажу твоим сестре и племянницам, если вы не вернётесь? – задаю резонный вопрос.
Мужчина думает некоторое время.
– Скажите им, что я защищал честь своей семьи. Вот так и скажите, – он обходит меня и покидает отделение.
Вздыхаю, но надо возвращаться к работе. И мне снова не удаётся заняться другими пациентами: вызывает Вежновец. Причём не одну, а вместе с доктором Володарским. Нахожу Бориса, едем на административный этаж. По пути коллега спрашивает, в чём причина вызова. Но секретарь главврача Романова не сообщила.
Заходим в кабинет Ивана Валерьевича, и он сразу говорит без запинки:
– Мне удалось убедить членов руководства нашей клиники, что если тот мальчик, Никита Евсеев, попадёт в наше учреждение для срочной операции по поводу порока сердца, не имея другой возможности для срочного лечения, мы не сможем отказать.
Мы с Борисом удивлённо переглядываемся. Вежновец же был против операции! Что заставило его изменить своё мнение?! Вот же не человек, а флюгер какой-то!
– Не сможем отказать… теоретически? – спрашивает его Борис.
Вежновец несколько секунд словно жуёт что-то, двигая губами, потом произносит негромко, отведя взгляд:
– Совершенно неофициально.
Володарский широко улыбается.
– Спасибо вам, Иван Валерьевич! – говорит искренне, от души.
Вежновец делает нам ручкой: ступайте, мол, пока не передумал. Ах, ну чисто император Нерон, только арфы не хватает.
Мы выходим из кабинета главврача. У Бориса звонит телефон, он отвечает. После короткого разговора смотрит на меня:
– Самолёт с Никитой через полчаса приземлится в Пулково. Надо срочно забрать его оттуда.
– Да, конечно.
Под оглушительный вой сирены и сверкание проблесковых огней летим через Петербург, распугивая машины. После небольшой проверки оказываемся прямо на взлётно-посадочной полосе. Выходим и поднимаемся по трапу в салон, где в кресле полулежит бледный Никита. Он настолько слаб, что даже приветствовать нас не может. Только смотрит устало полуприкрытыми глазами.
– С приездом в Питер, Никита, – улыбается Борис маленькому пациенту. – Мы тебя вылечим. Не сомневайся.
Ребёнок лишь едва заметно кивает в ответ. Доктор бережно берёт его на руки и несёт к выходу. Остальные пассажиры рейса терпеливо ждут, пока мы уедем. Никто не скандалит, не качает права. Спасибо этим людям за понимание.
Садимся в «Скорую» и несёмся обратно. По пути Борис замечает вслух:
– Кислород падает!
Пытаюсь ввести трубку, – нужно срочно интубировать мальчика. Но машина едет слишком быстро, её трясёт, и ничего не получается.
– Надо дать мешок! – Володарский протягивает его с маской.
– Лучше подождать, – отвечаю.
– Будет остановка сердца! Дайте попробовать! – настаивает он, потом прикладывает маску, начинает качать одной рукой, второй тянется за трубкой с ларингоскопом, которые я по-прежнему держу при себе.
– Это невозможно в этих условиях! – предупреждаю коллегу.
– Нам в Сирии и не таким приходилось заниматься, – быстро отвечает Борис.
– Сейчас начнётся тахикардия, – предупреждаю коллегу.
– Вам говорили, что вы умеете руководить? – чуть насмешливо спрашивает Володарский. Улучив момент, он убирает мешок, занимает место за головой мальчика и начинает его интубировать. Несмотря на жуткую тряску, – ощущение, что не асфальту едем, а по просёлочной дороге в глухой деревне, – ему удаётся вставить трубку. Поражаюсь тому, как это получилось. Видимо, сказался опыт работы в тяжёлых военных условиях.
Вскоре мы оказываемся у дверей нашего отделения.
– Все готовы? – спрашивает Володарский, первым выпрыгивая из машины и обращаясь к ожидающей бригаде.
– Ждут в операционной! – звучит в ответ.
– Хорошо! Повезли!
– Не выдерните трубку, – предупреждаю по пути.
– У него брадикардия! – быстро произносит Катя Скворцова.
– Полмиллиграмма атропина, – назначает Борис.
– Везите его, – призываю коллег, поскольку мы остановились буквально в метре от дверей.
– Нет, может быть остановка сердца, – говорит Володарский.
– Кислород за пределом. Пульса нет, – сообщает старшая медсестра.
– Начинаем реанимацию, – произносит Борис.
– Адреналин нужен? – спрашивает его Скворцова. Коллега соглашается, обозначая дозировку.
– Большая доза не поможет, – предупреждаю Володарского.
– Мне надо, чтобы его сердце сокращалось, – отвечает он, продолжая делать непрямой массаж.
– Есть пульс! – вдруг сообщает Скворцова.
– Повезли! Скорее! – призывает Борис, и мы несёмся внутрь.