Штурм Очакова
Долгая осада
После Кинбурнской победы недолго мы отдыхали.
Уже через неделю наш полк перебросили под Очаков – турецкую крепость, что как заноза в теле империи сидела.
Помню, как впервые увидел её стены – громадные, серые, будто из самой земли выросшие.
Тридцать пять тысяч турок там засело, да пушек видимо-невидимо.
Князь Потёмкин, главнокомандующий, решил крепость осадой брать.
Начали мы вокруг Очакова окопы рыть, батареи ставить.
Суворов в той осаде поначалу тоже участвовал, да только другие генералы его не больно жаловали – больно уж неудобный был, всё по-своему норовил делать.
"Штурмовать надо, – говорил, – пока турки не укрепились".
Да только не послушали его.
А тут и зима грянула – да такая, какой старожилы не помнили.
Ветер с моря ледяной, пронизывающий.
В землянках наших буржуйки железные день и ночь топились, а тепла всё равно не хватало.
Шинели от морской сырости не просыхали, сухарь зубом не разгрызёшь – замёрзший насквозь.
Турки в крепости, понятно, тоже не сладко жили, но у них хоть крыша над головой была.
А мы в окопах мёрзли, каждый день друг друга хоронили: кто от болезней умирал, кого турецкая пуля находила.
Гришка мой, тот самый молодой солдат, что на Кинбурнской косе со мной бился, тифом заболел.
Еле выходили его – травами поили, которые старый фельдшер присоветовал.
Предыдущая часть:
Во время вьюги турки часто вылазки делали.
Подкрадутся в темноте, когда ветер следы заметает, и бьют по нашим позициям.
Много товарищей мы так потеряли.
Помню, в декабре нашу роту на передовой пост поставили.
Ночь выдалась – глаз выколи.
Только по вспышкам выстрелов и видно было, откуда враг бьёт.
Потёмкин каждый день объезжал позиции, подбадривал солдат.
Человек он был барственный, но о нижних чинах заботился.
Велел из Херсона тулупы привезти, водку выдавать две чарки в день для сугрева.
Сам в богатой шубе ходил, а увидит солдата без рукавиц – тут же своими делился.
К Рождеству много народу полегло.
В нашем полку из тысячи человек едва пятьсот осталось.
Стали до нас слухи доходить, что в Петербурге недовольны: как же так, второй год крепость взять не можем? А что взять, когда такой холод, что ружья к рукам примерзают?
В начале декабря Суворова от Очакова отозвали.
Грустно нам было – любили мы его, верили в него.
Он перед отъездом обходил полки, прощался.
До нашей роты дошёл, узнал старых кинбурнцев: "Держитесь, орлы! Скоро и вашему терпению награда будет!"
И вот в середине декабря Потёмкин собрал военный совет.
До нас только обрывки разговоров доходили, но главное поняли – готовится штурм.
Все приободрились, засуетились.
Лучше уж в бою погибнуть, чем так, по-медвежьи, в берлоге зимовать.
Начали готовиться загодя.
Лестницы штурмовые вязали, фашины для заполнения рвов готовили.
Патроны сушили у костров – порох отсырел от постоянной влажности.
Помню, как вечером шестого декабря пришёл приказ: быть готовым к штурму.
Всю ночь никто не спал – проверяли снаряжение, молились, писали письма домой.
.
Железом и кровью
Штурм начался ещё затемно, в пять часов утра седьмого декабря.
Ударили наши пушки – все разом, словно гром среди зимы грянул.
Земля дрожала, небо огнем полыхало.
Целый час била артиллерия, а мы ждали сигнала, прижавшись ко дну траншей.
Мороз в то утро был лютый – за двадцать градусов.
Помню, как иней на усах смёрзся, ружейный приклад к рукавицам примерзал.
Гришка рядом со мной сидел, уже унтер-офицером к тому времени стал, вполголоса молитву читал.
И вот поступил сигнал.
"В атаку! Ура!" – пронеслось по цепи.
Выскочили мы из траншей – и вперёд, по глубокому снегу.
Первая колонна пошла на главные ворота, вторая – на восточный бастион.
Нашей роте достался западный участок стены.
Турки нас картечью встретили.
Много народу полегло, не добежав до крепостного рва.
Но остальные добрались, начали фашины в ров бросать, лестницы приставлять.
Тут турки начали сверху камни и бревна скатывать, кипяток лить.
Крики, стоны, грохот – всё смешалось.
Три раза мы по лестницам лезли, и три раза нас сбрасывали.
Командир роты убит, половина офицеров полегла.
Я сам чудом жив остался – граната рядом разорвалась, осколком форму пробило, хорошо хоть голову не задело.
А потом случилось то, чего никто не ждал.
Кто-то из наших умудрился пороховой погреб турецкий поджечь.
Взрыв был такой, что часть стены обрушилась.
В этот пролом и хлынули наши.
Я с Гришкой в первых рядах оказался.
Начался уличный бой – самое страшное, что на войне бывает.
В узких улочках, где ни развернуться, ни перестроиться.
Из каждого окна, с каждой крыши – огонь.
Янычары дрались отчаянно, как звери раненые.
В плен не сдавались, до последнего бились.
Дом за домом, улицу за улицей брали.
К полудню уже в центре города были.
Там, у мечети главной, сам паша очаковский со своей гвардией засел.
Много наших полегло, пока его взяли.
А когда взяли – он сам саблей грудь себе пронзил, не захотел в плен идти.
Только к вечеру бой утих.
Город был наш, но какой ценой.
.
Из нашей роты меньше трети в живых осталось.
Гришка тяжело ранен был – штыком в бок получил, но выжил, слава Богу.
Потёмкин, когда в город въехал, плакал, говорят.
Велел всех пленных турок собрать, накормить, раненых лечить.
"Они тоже чьи-то сыновья и мужья", – сказал.
Мудрые слова, правильные.
Война – она всех одинаково не щадит.
Три дня мы убитых хоронили – и своих, и турецких.
Земля промёрзла, могилы киркой долбили.
А потом начали город разбирать – там пожар, там взрывом разрушено, там просто стены ненадёжные.
Нашли много складов с продовольствием, оружием.
Видно, готовились турки к долгой осаде.
В Петербург послали гонцов с вестью о победе.
Императрица всем участникам штурма медали выдать велела.
А нам не до медалей было – раны зализывали, товарищей погибших поминали.
Потом уже узнали: три тысячи наших солдат и офицеров в том штурме полегло.
А турок – и того больше.
Вот она какая, цена победы.
До сих пор, как вспомню тот декабрьский день – мороз по коже.
Много я потом битв повидал, но Очаков особняком в памяти стоит.
Может, потому что первый большой штурм был, а может, из-за той страшной зимы перед ним.
Тогда я понял: на войне не только пуля и штык убивают – холод, голод и болезни ничуть не меньше солдат губят.
Спустя неделю пришёл приказ – готовиться к новому походу.
Война продолжалась, и где-то там, в Молдавии, нас уже ждал Суворов со своими новыми победами.
.
Фокшаны и Рымник
Марш в Молдавию
После взятия Очакова долго отдыхать не пришлось.
В начале лета восемьдесят девятого года пришёл приказ – нашему полку спешно выступать в Молдавию.
Австрийцы, наши союзники, просили помощи – турки большие силы собрали, грозились всю Валахию занять.
Суворов тогда командовал дивизией в тех краях.
Как узнали, что под его начало идём – приободрились.
После очаковского сидения да кровавого штурма душа просила другой войны – быстрой, суворовской.
Он ведь не любил долгих осад, всё норовил врага в чистом поле встретить.
Переход выдался тяжёлый.
Жара стояла несусветная, пыль столбом от марширующих колонн.
За день по тридцать, а то и сорок вёрст проходили.
Многие падали от усталости, но никто не роптал – знали: Суворов ждёт.
А уж коли он торопит – значит, дело серьёзное.
Я к тому времени уже сержантом стал, полуротой командовал.
Гришка, хоть и моложе меня был, тоже в чине рос – фельдфебелем его сделали.
Оба мы Очаков прошли, оба не раз кровью умылись, а всё ж многому ещё учиться предстояло.
На привалах старые солдаты, кто с Суворовым ещё в первую турецкую воевал, молодым рассказывали, как он бои вести любит.
"Главное, – говорили, – не числом, а умением.
И быстрота во всём нужна – турки такого не ждут.
Они привыкли степенно воевать, а наш Александр Васильевич как молния бьёт – где его не ждали, там и появится".
На двадцатый день пути, уже в Молдавии, встретили мы австрийский отряд – драгуны, все в белых мундирах, на породистых конях.
Вид бравый, а на лицах тревога.
Рассказали через толмача: турецкая армия Осман-паши на Фокшаны движется, а там всего пять тысяч австрийцев под командой принца Кобурга.
Суворов, как эту весть получил, такой марш-бросок нам задал, что сапоги дымились.
"Надо, братцы, – говорит, – союзников выручать.
А то ведь турки их разобьют, и придётся нам одним против всей Османской империи воевать".
В последний день шли без привалов.
Помню, как на закате с холма увидели долину реки Путны и городок Фокшаны вдали.
А там уже пыль столбом – турецкие разъезды видны.
Мы на ходу строились, ружья заряжали.
Австрийцы, как нас увидели, словно ожили – музыка заиграла, знамёна развернули.
Суворов с принцем Кобургом быстро план набросали.
Решили турок в клещи взять: австрийцы с фронта задержат, а мы им во фланг ударим.
Как стемнело, начали скрытно позиции занимать.
Наша рота оказалась на самом острие атаки – в передовом отряде.
Ночь выдалась звёздная, тихая.
Костров разжигать не велели, говорили вполголоса.
Турки совсем близко стояли – их костры видны были, песни доносились.
Они и не подозревали, что Суворов уже тут, что завтра не нам, а им зададут жару.
.
Я своим солдатам перед сном наказал: "Оружие проверьте, помолитесь – и спать.
Завтра тяжёлый день будет".
А сам не спал – всё думал, как оно завтра сложится.
Не знал я тогда, что предстоит нам такое сражение, о котором потом вся Европа говорить будет.
Двойная победа
На рассвете первого августа началось сражение при Фокшанах.
Как только солнце из-за гор показалось, австрийские пушки ударили.
Турки заметались, начали строиться – не ждали они атаки.
А тут мы им во фланг зашли, да так тихо, что они нас заметили, только когда первый залп дали.
Суворов сам верхом впереди скакал, саблей махал: "Вперёд, чудо-богатыри! Не посрамим России!" А мы уже научены были – сначала залп, потом быстро в штыки, пока турки опомниться не успели.
Они этого больше всего боялись – русского штыка да суворовского натиска.
Янычары было контратаку начали, да куда там – с двух сторон их жмём, австрийская конница с фланга заходит.
Часам к девяти утра всё было кончено.
Турки в таком беспорядке бежали, что шатры свои побросали, обоз весь нам достался.
Трофеев взяли видимо-невидимо – пушки, знамёна, припасы.
Австрийцы дивились – как это можно за четыре часа такую победу одержать? А Суворов только усмехался: "Удивляться будете – неприятель побьёт.
Действовать надо!"
Не успели мы толком от Фокшанской битвы отдохнуть, как пришла весть – сам великий визирь Юсуф-паша с огромным войском через Дунай переправляется.
Сто тысяч турок против наших с австрийцами двадцати пяти тысяч.
Помню, как Суворов, получив это известие, на военном совете сказал: "Большое войско – большая цель.
Числом нас возьмут – умением спасёмся".
И опять – марш-бросок, теперь уже к реке Рымник.
Шли почти без отдыха, под проливным дождём.
Сапоги в глине вязли, ружья от сырости берегли – но шли.
Ночью на одиннадцатое сентября подошли к Рымнику.
Турки внизу, в долине стоят, костры горят – конца-края не видно их лагерю.
А нас – горстка.
В роте после Фокшан и тяжёлого перехода едва сотня штыков осталось.
Гришка, помню, сказал тогда: "Ну, братцы, или грудь в крестах, или голова в кустах".
На рассвете Суворов построил войска в три каре – русские и австрийские батальоны вперемешку.
Сам объехал строй, с солдатами говорил – и по-русски, и по-немецки.
"Сегодня, – говорит, – победа решит судьбу кампании.
Помните: пуля – дура, штык – молодец!"
И начался бой.
Турки массой навалились – тысячи всадников, янычары лавиной идут.
А мы стоим неколебимо, каре щетинится штыками.
Залп за залпом – и турецкая конница откатывается, устилая поле телами.
Самый страшный момент был, когда янычары прорвали строй соседнего каре.
Уже и крики "Аллах акбар!" совсем близко слышались.
Но тут Суворов лично повёл гренадер в контратаку.
Я такого натиска за всю войну не видел – турки не выдержали, побежали.
А потом началось преследование.
Гнали их до самого Дуная, семь часов без передышки.
Турецкая армия превратилась в беспорядочную толпу.
Они бросали пушки, обозы, знамёна – всё, лишь бы быстрее бежать.
Вечером, когда всё закончилось, Суворов объезжал поле боя.
Остановился возле нашей роты, узнал старых фокшанских бойцов: "Спасибо, братцы! Вы сегодня не просто победу одержали – вы целую армию уничтожили!"
И ведь правда – после Рымника турки уже не смогли собрать большого войска.
Великий визирь в Стамбуле в немилость попал, многих пашей казнили.
А Суворова вся Европа славила – австрийский император графом Священной Римской империи сделал, стал он зваться Суворов-Рымникский.
Но нам, простым солдатам, не до титулов было.
Хоронили павших товарищей, раненых выхаживали.
Война ещё не кончилась – впереди была неприступная крепость Измаил.
Но это уже другая история...
Продолжение: