Измаил
Перед неприступной твердыней
После Рымника думали мы – всё, сломлен турок, не оправится.
Да не тут-то было.
Заперлись они в Измаиле – крепости, равной которой в Европе не было.
Два предыдущих штурма русских войск гарнизон отбил, и Потёмкин уже хотел осаду снять.
Но тут прибыл Суворов.
Никогда не забуду тот декабрьский день, когда мы подошли к Измаилу.
Стены такой высоты, что шапка падает, когда смотришь вверх.
Ров глубиной в сажень, шириной в десять.
Пять бастионов, сто пятьдесят орудий, гарнизон в тридцать пять тысяч отборных янычар.
Сам комендант, Айдос-Мехмет-паша, поклялся на Коране, что скорее умрёт, чем сдаст крепость.
Суворов первым делом крепость объехал – изучал.
А потом приказал в версте от Измаила точную копию крепостной стены построить.
Из земли и фашин сделали, в настоящую величину.
"Тяжело в учении – легко в бою", – повторял он, гоняя нас на учебных штурмах.
Предыдущая часть:
День и ночь мы тренировались.
Лестницы штурмовые таскали, по ним лазили.
Учились фашины в ров бросать, чтобы переход сделать.
Особые команды составили из сапёров и артиллеристов – им предстояло проходы в стенах делать.
Я тогда уже фельдфебелем был, под началом сорок человек.
Гришка рядом – он к тому времени в подпоручики выбился.
Оба мы понимали: этот штурм будет пострашнее очаковского.
Там хоть стены пониже были, а тут – как горы каменные.
Суворов каждый день в войсках бывал.
То тут, то там появится – всё высматривает, проверяет, советы даёт.
"Штурм, – говорил он, – это не просто храбрость.
Это наука.
Каждый должен знать свой маневр".
И ведь верно – за неделю подготовки каждый солдат назубок знал, что ему делать, куда идти, как действовать.
Помню, как-то вечером собрал он всех офицеров и унтеров.
"Измаил, – говорит, – создан человеческими руками.
А что человек создал, то человек и разрушить может.
Главное – решимость.
Два раза штурмовали – не взяли.
Мы возьмём с третьего!"
За три дня до штурма прибыли к нам "чумные братья" – так называли особые команды, что после боя убитых хоронить должны были.
Зловещий знак, многих он напугал.
А Суворов и тут нашёлся: "Что приуныли, орлы? Чума нашего брата не берёт – мы её штыком колем!"
На войне ведь как бывает – перед большим боем каждый по-своему к смерти готовится.
Кто молится, кто письма домой пишет, кто просто молчит.
В ночь перед штурмом ко мне молодой солдатик подошёл, Степаном звали, безусый совсем.
"Дядька Иван, – говорит, – страшно мне".
А что тут скажешь? "Держись своих, – отвечаю, – делай, как учили.
Бог не выдаст – свинья не съест".
Седьмого декабря вечером зачитали приказ Суворова: "Сегодня молиться, завтра – поститься, послезавтра – победа или смерть".
Священники по ротам пошли, исповедовали желающих.
К ночи ветер утих, с Дуная туман пополз.
Словно сама природа нам помогала скрытно изготовиться к штурму.
А перед самой полночью Суворов объехал все колонны.
Остановился и возле нашей.
"Братцы, – говорит, – завтра решающий день.
Или мы в крепости, или крепость на нас.
Назад пути нет.
С нами Бог и Россия!"
И в этих простых словах была такая сила, что страх ушёл.
Осталась только решимость.
.
Штурм
В половине шестого утра взвилась первая ракета – сигнал к атаке.
Сразу же ударила наша артиллерия, да так, что земля задрожала.
Первыми пошли охотники-добровольцы – разведать проходы, лестницы приставить.
Не прошло и четверти часа, как вторая ракета взлетела – общий штурм начался.
Нашей колонне достался бастион у Дуная.
Пока бежали к крепости, турки картечью били – страшное дело.
Помню, как перескакивали через тела тех, кто первым пошёл.
До рва добрались – а он обледенелый, скользкий.
Фашины бросаем, друг друга подсаживаем.
Вокруг ад кромешный – грохот, крики, дым пороховой.
Первую лестницу турки сразу же скинули, всех, кто на ней был, – насмерть.
Вторую успели приставить.
Я впереди своих карабкался, только успевал считать ступени.
На середине янычар сверху штыком достал – в плечо ранил.
Но тут Гришка его из пистолета снял, кричит: "Держись, Иван!"
Как на стену взобрались – тут рукопашная началась.
Турки отчаянно бились, по-звериному.
Ятаганами рубят, кинжалами колют.
А мы всё, чему Суворов учил, вспомнили – держись кучнее, коли штыком без замаха, вперёд гляди, по сторонам не верти головой.
Тот молодой солдатик, Степан, рядом со мной бился.
Смотрю – а он уже не мальчишка, а воин: глаза горят, штыком работает чётко, как на учении.
Только вдруг побледнел весь – пуля в живот попала.
Успел его на руки подхватить.
"Не бросай меня, дядька Иван", – шепчет.
В горле ком встал, но не до слёз было – бой продолжался.
Когда на бастион прорвались, увидели – в городе пожары начались.
Турки сами дома подожгли, чтобы нам труднее было.
А тут приказ: "Вперёд, в город!" Улица за улицей, дом за домом брали.
Из каждого окна, с каждой крыши – огонь.
В переулках баррикады, за ними янычары насмерть стоят.
К полудню добрались до главной площади.
Там сам Айдос-Мехмет-паша со своей гвардией засел, у мечети.
Шесть раз мы на них ходили, шесть раз отбивали.
На седьмой прорвались – штыками, прикладами.
Паша не сдался – как лев бился, пока не упал, изрубленный весь.
А потом.
.
Потом было самое страшное.
Озверели люди – и наши, и турки.
Грабёж начался, резня.
Суворов, когда узнал, приказал всех усмирить, пленных собрать, раненым помощь оказать.
"Кто пленного обидит – сам под пулю пойдёт!" – кричал.
К вечеру всё стихло.
Только пожары ещё догорали, да стоны раненых слышались.
Вышел я на крепостную стену, глянул вниз – и ужаснулся.
Весь ров телами завален, кровь с водой смешалась.
Двадцать шесть тысяч турок легло, да наших девять тысяч.
Вот она какая, цена победы.
.
Гришка ко мне подошёл – весь в копоти, мундир изорван, но живой.
Обнялись молча.
А потом пошли своих искать.
Степана нашли – жив оказался, фельдшера его выходили.
Он потом до конца войны с нами прошёл, даже в Италию с Суворовым ходил.
Три дня хоронили убитых.
Суворов велел всех – и своих, и турецких – с почестями предать земле.
А на четвёртый день молебен служили.
Священник когда "Вечную память" запел – у всех, даже у старых солдат, слёзы покатились.
Потом Суворов нас построил, благодарил.
Каждому в глаза смотрел, каждому слово сказал.
До нашей роты дошёл, остановился: "Спасибо, чудо-богатыри! Такой крепости больше нет – и не будет.
Измаил пал, и с ним – гордость Османской империи!"
И ведь верно сказал – после Измаила турки мира запросили.
Так закончилась эта война.
Но для нас, кто там был, Измаил навсегда остался незаживающей раной в сердце.
Когда вспоминаю тот штурм, всё думаю: может, была другая цена победы? А потом понимаю – нет, не было.
Такие крепости только так и берутся – железом и кровью.
Много лет спустя узнал я, что в Европе после этого штурма по-новому на военное искусство смотреть стали.
До Измаила считалось – такие крепости взять невозможно.
А Суворов доказал – нет ничего невозможного, если есть решимость, умение и вера в солдата.
Польская кампания
Иная война
После турецкой войны думали мы – всё, навоевались.
Я к тому времени уже в прапорщики выбился – не часто простому солдату такая честь выпадала.
Гришка мой к девяносто четвёртому году в капитаны вышел.
Стояли мы в Подолии, несли пограничную службу.
И вдруг – новая война.
Только теперь не с турками, а с поляками.
Странное чувство было – идти войной на христианский народ.
Мы ведь привыкли с басурманами биться.
А тут – православным крестом крещёные против католического креста идут.
Да и край был другой – не пустынная степь, не голые скалы, а тихие деревни, костёлы на холмах, ухоженные поля.
Всё началось с того, что поляки восстание подняли – не хотели под российской короной жить.
Во главе встал Тадеуш Костюшко – храбрый воин, в Америке за свободу воевал.
Сперва думали – быстро с мятежом управимся.
Да не тут-то было.
Поляки дрались отчаянно, за каждую пядь земли стояли насмерть.
У них ведь тоже было за что биться – за свободу, за отчий дом.
И воевали они не по-турецки – не лезли напролом, а партизанили, из засад били, обозы перехватывали.
Помню, как в начале кампании один старый польский шляхтич в плен попал.
Я его допрашивал.
"Пан офицер, – говорит он мне, – вы думаете, что несёте нам порядок? А мы этого порядка не хотим.
У нас свой есть".
И столько горечи в его голосе было, что я впервые задумался: а правое ли это дело – чужую волю силой ломать?
Но война есть война.
В сентябре пришёл приказ – нашему корпусу спешным маршем к Варшаве идти.
Суворов сам повёл войска.
Он за это время совсем седой стал, но всё такой же быстрый, неугомонный.
"Поляки, – говорил он нам, – не турки.
С ними иначе воевать надо.
Они в чистом поле не встанут – значит, и нам по-другому действовать придётся".
Шли мы быстро, налегке.
Суворов торопил – знал, что у Костюшко силы под Варшавой собираются.
По дороге встречали следы боёв – сожжённые деревни, разорённые усадьбы.
Война никого не щадила – ни польских повстанцев, ни мирных жителей.
В конце сентября дошли до местечка Крупчицы, где большой отряд поляков закрепился.
Тут и случился первый серьёзный бой.
Поляки засели в монастыре, превратив его в крепость.
Штурмовать такую позицию – верная смерть.
Но Суворов нашёл решение.
"Не в лоб брать будем, – объявил он на военном совете.
– Обойдём с флангов, отрежем им пути отхода.
А потом пусть сами решают – сдаваться или умирать".
Я тогда впервые увидел, как воюют не числом и удалью, а умением да хитростью.
Перед боем Суворов собрал офицеров.
"Помните, – говорит, – это не турки.
Здесь каждый дом – крепость, каждый куст – засада.
И главное – с пленными по-человечески.
Они нам не враги, а заблудшие братья".
В ту ночь мало кто спал.
Все понимали – завтра начнётся новая страница войны.
И война эта будет совсем другой – не такой, как с турками.
Здесь каждый выстрел, каждая смерть отзовётся болью в сердцах обоих народов.
.
Прага
После Крупчиц и Брест-Литовска путь на Варшаву был открыт.
Но главное сражение ждало нас в Праге – предместье Варшавы на правом берегу Вислы.
Поляки превратили его в настоящую крепость: редуты, батареи, волчьи ямы.
Двадцать тысяч защитников, сто орудий.
Командовал обороной генерал Зайончек – толковый военачальник.
Суворов, как обычно, всё сам осмотрел, план составил.
Но в этот раз я заметил в нём какую-то особую задумчивость.
"Тяжело будет, – говорил он офицерам.
– Не числом и не умением решится дело, а кровью.
Много крови будет.
.
Готовились мы тщательно.
Суворов приказал для каждой колонны точный маршрут расписать, каждому солдату его место указать.
Семь колонн должны были с разных сторон ударить.
Я со своей ротой оказался в колонне генерала Лассия, нам достался центральный редут.
В ночь на четвёртое ноября, перед штурмом, необычная тишина стояла.
Словно природа сама замерла перед тем, что должно было случиться.
Я обходил посты и слышал, как солдаты молятся – и за себя, и за тех, кого завтра убивать придётся.
На рассвете, в пять часов утра, ударили все наши батареи.
Земля дрожала, небо словно раскололось.
Под прикрытием огня пошли вперёд.
Поляки нас картечью встретили, но мы уже научены были – перебежками, прикрывая друг друга.
До первого редута добрались – тут такая схватка началась, что передать невозможно.
Поляки дрались отчаянно, как обречённые.
Я видел, как седой шляхтич с одной саблей на троих наших бросился.
Не страх в его глазах был – только какая-то дикая решимость.
Особенно жарко стало, когда в город прорвались.
На улицах баррикады, из окон огонь, с крыш камни летят.
Женщины кипятком обливали, старики с охотничьими ружьями стреляли.
Всё смешалось – крики, выстрелы, звон сабель, стоны раненых.
И тут случилось страшное – началась резня.
Озлобленные потерями солдаты, вопреки приказам офицеров, стали врываться в дома.
Грабежи, насилие.
.
Суворов, когда узнал, прискакал лично.
"Стой! – кричал.
– Не позорьте победу!" Послал конные разъезды усмирять буйных, приказал пленных под охрану брать.
К полудню всё было кончено.
Прага пала.
Варшава, увидев это, на следующий день сдалась без боя.
Война закончилась.
Но какой ценой.
.
Мы потеряли тысячу человек, поляки – больше двенадцати тысяч.
Когда начали разбирать баррикады, находили целые семьи погибшие – женщины, дети, старики.
У меня до сих пор перед глазами стоит: маленькая девочка у убитой матери на груди, кукла тряпичная в руках.
.
Суворов в тот вечер не ужинал, заперся у себя.
А наутро приказал: всем жителям, кто остался, помощь оказать, раненых без разбора лечить, продовольствие раздать.
Сам ездил по городу, разговаривал с людьми.
По-польски говорил, утешал как мог.
Помню, стоял я в карауле у его квартиры, слышу – плачет кто-то.
Заглянул – а это Суворов перед образами на коленях стоит, молится.
"Господи, – говорит, – прости нас всех.
И их, и нас.
.
После Праги что-то надломилось в душе.
Турецкая война была проще – там враг ясный, чужой.
А здесь.
.
Здесь мы словно сами себя победили.
Вроде и слава, и награды, а на сердце тяжесть.
Гришка мой, помню, сказал тогда: "Знаешь, Иван Петрович, легче десять Измаилов взять, чем один такой штурм пережить.
Там мы крепость брали, а здесь – души человеческие губили".
Когда уходили из Варшавы, много польских семей к Суворову приходило – благодарили за милосердие, за то, что город от полного разорения спас.
А он только голову склонял: "Не благодарите.
Молитесь, чтобы такое никогда больше не повторилось".
Так закончилась Польская кампания.
Последняя победа далась нам горше всех поражений.
И хотя Суворов говорил, что мы принесли порядок и спокойствие, в душе каждый понимал: любой мир лучше такой победы...
Продолжение: