Начало пути
От сохи к ружью
Вот уже пятьдесят лет минуло с тех пор, как я впервые надел военный мундир, а помню тот день, словно вчера было.
Весна семьдесят третьего выдалась ранняя, да тёплая.
Мы с батюшкой только-только засеяли наш небольшой надел, что под Тулой нам достался, как прискакал в деревню гонец от станового пристава.
Рекрутский набор объявили.
Мне тогда восемнадцатый год шёл.
Старший брат Николай уже пять лет как в солдатах служил, где-то в Польше, писем от него не было – грамоте не обучен был.
А тут и до меня очередь дошла.
Матушка, помню, как узнала – в голос заплакала, а батюшка только нахмурился да молвил: "Послужишь царице-матушке, Ванюша, авось и вернёшься целым".
В то утро, когда уходить должен был, матушка встала ещё затемно.
Собрала котомку: холстину чистую, портянки запасные, да лепёшек в дорогу напекла.
А ещё нательный крест медный дала – благословение, значит.
До сих пор его ношу, не снимая.
Шёл я в уездный город пешком, вместе с другими рекрутами из соседних деревень.
Помню, как молчали все, только сапоги по весенней грязи чавкали.
У кого-то невеста осталась, у кого-то молодая жена с ребёночком, а у меня – только старики-родители да сестрёнка малая.
В городе нас сразу в присутствие повели.
Чиновники в мундирах осматривали придирчиво: зубы проверяли, грудь выстукивали, заставляли приседать да бегать.
Я-то крепкий был, к труду с малолетства приученный – забраковать не могли.
А вот Мишку из соседней деревни в рекруты не взяли – хром был на правую ногу после того, как в детстве с лошади упал.
Острижен я был под гребёнку, переодет в серую рекрутскую форму, и вот тут-то впервые понял – нет пути назад.
Прощай, крестьянская жизнь, прощай, родная деревня.
Теперь моя судьба – солдатская служба.
А служить тогда, надо сказать, полагалось двадцать пять лет.
Это сейчас иначе, а тогда – почитай, вся жизнь.
Определили меня в Суздальский пехотный полк.
Построили нас, новобранцев, во дворе присутствия, и унтер-офицер, усатый да суровый, первым делом гаркнул: "Забудьте, что вы мужики! Теперь вы – солдаты её императорского величества! А ну, стройся!"
И начались мои университеты.
.
Первые шаги в строю
Тяжело вспоминать первые месяцы службы – едва не надорвался.
С рассвета до заката – муштра беспощадная.
Ружейные приёмы до седьмого пота отрабатывали, маршировать учились.
Ружьё-то, признаться, поначалу чужим казалось в руках – тяжёлое, неповоротливое.
А унтер наш, Савелий Петрович, как заведённый твердил: "Ружьё солдату – что коса мужику! Должно родным стать!"
Бывало, упадёшь без сил на нары в казарме, а перед глазами всё "на плечо", "на караул", "к ноге" мельтешит.
Но постепенно окреп, пообвыкся.
Да и товарищи помогали – в нашей роте половина ребят из тульских земель была, земляки, значит.
Кормили скудно, но привычно – каша, щи, сухари.
По праздникам мясо давали, да и то не часто.
Но я не роптал – дома-то не слаще приходилось.
Зато одежда казённая, крыша над головой есть, и служба понятная – делай, что велят.
А потом прошёл слух по полку – сам Суворов к нам едет с инспекцией.
Начальство забегало, засуетилось.
Нас драить да чистить принялись, словно к Светлому Воскресению.
И вот в один осенний день прибыл он – невысокий, жилистый, в простом поношенном мундире.
Я-то думал, генерал должен быть осанистый, в золоте весь, а тут.
.
Построили нас на плацу.
Суворов быстрым шагом прошёл вдоль строя, цепким взглядом каждого просветил насквозь, будто.
Остановился, вдруг спрашивает: "А что, ребятушки, умеете ли вы по-суворовски воевать?" Мы молчим, не понимаем вопроса.
А он командует: "За мной!" – и бегом с плаца в поле.
Три часа гонял нас в тот день – и перебежками, и ползком, и через овраги.
Сам впереди, как молодой, а нам, двадцатилетним, угнаться трудно.
"Тяжело в учении – легко в бою!" – покрикивал.
"Пуля – дура, штык – молодец!" А потом собрал всех в кружок и давай рассказывать, как с турками биться надобно, как штыком колоть верно, как в строю держаться.
К вечеру все мы, мокрые да грязные, но довольные, в казармы вернулись.
А назавтра Суворов опять на плацу появился, да не один – с походной кухней.
Велел накормить всех горячей кашей прямо в поле.
Сам сел с нами, из того же котла ест, солдатские истории слушает, свои рассказывает.
"Господи, – думаю, – неужто все генералы такие?" А после узнал – нет, один такой был, Александр Васильевич наш.
Недаром солдаты его отцом родным считали.
Три дня пробыл тогда Суворов в нашем полку.
А когда уезжал, полковому командиру наказал: "Учить солдат не показухе, а воинскому делу.
Чтобы каждый знал свой манёвр".
С того дня и началась у нас настоящая наука побеждать.
Стали мы не только ружейным приёмам учиться, но и в поле с полной выкладкой ходить, окапываться, штыковому бою обучаться.
На привалах унтера нам "Науку побеждать" читали – Суворов велел, чтобы каждый солдат её назубок знал.
Сперва мудрёно казалось, а потом понял – всё в ней правильно записано, всё для солдатского дела нужное.
И вот что скажу: хоть и трудно было, а то время вспоминаю с благодарностью.
Ведь именно тогда из деревенского увальня настоящий солдат во мне рождался.
Суворовский солдат.
Кинбурнская коса
Перед бурей
Война с турками началась внезапно, хотя все её ждали.
Помню, стояли мы тогда, в восемьдесят седьмом году, в Херсонской губернии.
Жара, степь выжженная, горизонт плывёт.
Мы уже четвёртый год в тех краях служили – после той первой встречи с Суворовым наш полк на юг перебросили, границу держать.
К тому времени я уже не тот безусый рекрут был – и в караулах походил, и в стычках с татарскими разъездами побывал.
Капралом к тому времени стал, под началом восемь человек.
Солдат во мне крепко укоренился, да и наука Суворова в кровь вошла.
В августе начали до нас слухи доходить – турецкий флот в море вышел.
А там и приказ пришёл – нашей роте, да ещё трём другим на Кинбурнскую косу выдвигаться.
Коса эта, надо сказать, место особое – узкая полоска земли между морем и лиманом.
С одной стороны Чёрное море плещет, с другой – Днепровский лиман.
А напротив, на другом берегу – турецкая крепость Очаков.
Сам Суворов там нас уже ждал.
Постарел он за эти годы, но всё такой же живой да быстрый.
Как увидел нашу роту, узнал сразу: "А, тульские! Помню-помню, как мы с вами в поле бегали! Ну что, не забыли науку?" – "Никак нет, ваше превосходительство!" – гаркнули мы в ответ.
Начали мы спешно косу укреплять.
Землянки рыли, бруствер насыпали, пушки устанавливали.
Работали от зари до зари – Суворов торопил.
"Турки, – говорит, – не дремлют.
Жди их с моря".
А сам всё с подзорной трубой по берегу ходит, в море всматривается.
Место гиблое было, что правда, то правда.
Вода солёная, пить нельзя.
За пресной в Херсон обозы гоняли.
Солнце палит немилосердно, а укрыться негде – ни дерева, ни кустика на всей косе.
Ночью холодно, днём – жара невыносимая.
А главное – теснота страшная.
Коса-то узкая, что твоя ладонь – версты три в длину, а в ширину где сто сажен, а где и того меньше.
В середине сентября зачастили к нам лазутчики с той стороны – из Очакова.
Докладывали: турки войска стягивают, корабли готовят.
Суворов всех принимал, расспрашивал подробно.
А нам велел днём и ночью в готовности быть, ружья заряженными держать.
А вскоре и сами мы увидели – на рассвете двадцать девятого сентября в море показались турецкие корабли.
Большие, с раздутыми парусами, словно птицы хищные.
Начали они вдоль косы курсировать, будто место для высадки выбирали.
Временами так близко подходили, что лица турецких матросов видны были.
Суворов приказал в землянках попрятаться, виду не подавать, что мы их заметили.
Сам же с офицерами план обороны обсуждал.
До нас, нижних чинов, только обрывки долетали: ".
.
усть думают, что коса пустая.
.
как высадятся – не спешить.
.
подпустить поближе.
.
В ночь на первое октября никто не спал.
Все чувствовали – завтра будет бой.
Я своим капральством перед отбоем патроны раздал, проверил кремни в ружьях.
Григорий Селезнёв, молодой солдатик из курских, первый раз в деле быть должен был – трясётся весь, зубами стучит.
Я его успокаивал: "Держись своих, делай, как учили – и жив будешь".
А сам думал: "Господи, помоги всем нам завтра.
.
На рассвете с моря потянуло прохладой.
Туман лёг на воду – не видно ничего.
Только слышно было, как где-то там, в белой мгле, скрипят корабельные снасти.
.
Кровавый песок
Как сейчас помню – около полудня туман рассеялся, и мы увидели их.
Десятки лодок, набитых янычарами, будто горох из мешка, сыпались с турецких кораблей.
Впереди шли большие галеры, на них пушки поблескивали.
Море кипело от весел.
"Лежать тихо! Не шевелиться!" – передавали шёпотом приказ Суворова.
А турки уже к берегу подходили.
Первая лодка ткнулась в песок, за ней вторая, третья.
.
Янычары, все в красных фесках, с криками выпрыгивали на берег.
Были среди них и арнауты в белых курточках, и спаги в чалмах.
Сразу видно – отборное войско султан прислал.
Они начали окапываться, пушки выгружать.
Всё новые и новые лодки подходили к берегу.
Уже больше пяти тысяч турок высадилось, а мы всё лежим, затаившись.
Я слышал, как молодой Гришка Селезнёв зубами стучит, крестится украдкой.
И вот, когда уже казалось – нет больше сил терпеть, раздалась команда Суворова: "В штыки, ребятушки! Ура!" Как один вскочили мы из засады.
Турки от неожиданности оторопели – не ждали они, что русские так близко.
Первый залп мы дали почти в упор.
Помню, как первая шеренга янычар будто скошенная трава полегла.
Но тут и их артиллерия с кораблей ударила.
Ядра вспахивали песок, картечь выла как тысяча чертей.
Завязался рукопашный бой – страшное дело.
В такой тесноте, что и ружьём не развернуться – всё больше штыком да прикладом.
Кровь на песке мешалась с морской водой.
Три раза турки нас от центра косы оттесняли, и три раза Суворов сам водил нас в контратаку.
Я его рядом видел – простреленная шляпа, мундир в пыли, шпага в руке.
"Вперёд, чудо-богатыри!" – кричит, и так от его голоса сила появляется, что, кажется, горы можно свернуть.
В одной из схваток янычар с кривой саблей на меня налетел.
Едва успел штыком его встретить.
А сзади Гришка Селезнёв, тот самый молодой солдатик, своим штыком второго турка остановил, что мне в спину метил.
Так и выжили – прикрывая друг друга.
К вечеру бой достиг такого накала, что уже ни наших, ни турецких команд было не разобрать – только крики, стоны да грохот выстрелов.
Помню, как Суворов, весь в пороховой копоти, появился среди нас: "Ещё удар, ребятушки! С нами Бог!"
И тут случилось то, чего никто не ждал.
Небо вдруг потемнело, налетел ветер, и началась буря.
Волны вздыбились, турецкие корабли стало относить от берега.
А те янычары, что на косе оставались, как увидели это, дрогнули.
Мы их преследовали до самой воды.
Многие турки, пытаясь спастись вплавь, тонули – море в тот вечер было беспощадным.
Только в сумерках всё стихло.
Мы стали собирать раненых – и своих, и турецких.
Суворов приказал всех одинаково лечить.
Я тогда сам легкое ранение получил – пуля по касательной плечо задела.
Но не до того было – товарищей искали, живых от мёртвых отделяли.
Гришку Селезнёва я нашёл у самой воды – жив, слава Богу, только контужен был от близкого разрыва ядра.
Обнялись мы с ним, как братья.
После этого боя он совсем другим человеком стал – уверенным, спокойным.
Война из мальчишки мужчину сделала.
Ночью Суворов сам обходил позиции, с солдатами говорил, раненых подбадривал.
Остановился возле нашего костра, похвалил: "Молодцы, тульские! Не посрамили!" А мы и не знали тогда, что это только начало большой войны, что впереди ещё Очаков, Фокшаны, Рымник и сама непобедимая Измаильская крепость.
.
Наутро мы хоронили павших товарищей.
Собрали их вещи для отправки родным, по православному обычаю отпели.
Турецких убитых тоже предали земле – по их обряду, лицом к Мекке.
Суворов сказал тогда: "Смерть примиряет всех.
Храбрый враг достоин уважения".
А коса.
.
Она ещё долго хранила следы того страшного боя.
Море постепенно смыло кровь с песка, волны разгладили следы от ядер, но память о той битве осталась в наших сердцах навсегда...
Продолжение: