Через Альпы
В поднебесье
После польской кампании три года прошло.
Я уже думал – всё, навоевался.
Шёл мне тогда сорок пятый год, для солдата возраст немалый.
Да и Суворова государь Павел Петрович в опалу отправил – не любил он нашего полководца за прямоту и своеволие.
Но в девяносто девятом всё переменилось.
Австрийский император помощи у России попросил – французы под командой молодого генерала Бонапарта всю Италию заняли.
Павел Первый решил союзника поддержать и вспомнил о Суворове.
Назначил его главнокомандующим, дал чин генералиссимуса.
Мы тогда в Тульской губернии стояли.
И вот приказ – в поход, в Италию.
Признаться, даже не верилось.
Какая Италия? За тридевять земель, за горами высокими.
Но приказ есть приказ.
Собрались быстро – за столько походов научились налегке ходить.
Предыдущая часть:
Сначала всё ладно шло.
Дошли до Италии, разбили французов в нескольких битвах.
Суворов словно помолодел – такой же быстрый, неутомимый, как в турецкую кампанию.
А потом пришёл новый приказ – идти в Швейцарию, через Альпы.
Я много чего повидал на своём веку, но когда первый раз эти горы увидел – дух захватило.
Стоят, облаками покрытые, снежные вершины в небо упираются.
А нам через них переходить надо.
В сентябре месяце, когда уже холода начинаются.
Суворов собрал офицеров, объяснил задачу.
Надо было перейти через перевал Сен-Готард, потом пробиться через Чёртов мост, соединиться с корпусом Римского-Корсакова.
Всё просто на словах, а на деле.
.
Начали подъём на Сен-Готард пятнадцатого сентября.
С нами мулы вьючные шли – пушки везли, припасы.
Дорога всё уже, воздух всё реже.
Солдаты, непривычные к горам, задыхались.
А тут ещё французы на каждом повороте засели.
Гришка, теперь уже подполковник, всё шутил: "Что, брат Иван, не думал ты, что из тульских мужиков в альпийские стрелки выйдешь?" А какие мы стрелки – карабкаемся по камням, как козы горные.
Все наши навыки, вся суворовская наука здесь другой оказалась.
Холод стоял страшный.
Шинели намокли, сапоги развалились.
Костры на такой высоте не горят – дров нет, один мокрый мох.
Ночевали прямо на снегу, прижавшись друг к другу.
Многие обморозились, еще больше простыли.
А французы всё время рядом.
Засядут на скале – и поливают свинцом.
Попробуй их оттуда выбить, когда под ногами пропасть, а в руках смёрзшееся ружьё.
Но лезли.
Куда деваться? Назад пути нет, только вперёд.
Суворов был везде.
В свои семьдесят лет лазил по горам как молодой, солдат подбадривал.
"Помилуй Бог, – говорил, – мы русские! С нами Бог!" А сам всё вперёд смотрел, где следующий подъём, где очередное препятствие.
На третий день подъёма случилось страшное – мул с провиантом сорвался в пропасть.
За ним второй, третий.
.
Припасы наши летят в бездну, а мы смотрим и понимаем: теперь только на сухарях идти придётся.
Один молодой солдат не выдержал, сел на камень, плачет: "Не могу больше, оставьте меня здесь".
Я его за шиворот поднял: "Вставай, сынок! Умирать – так всем вместе, а по одному здесь пропадать не дело".
И ведь пошёл, дошёл до конца.
К вечеру девятнадцатого сентября вышли на перевал.
Суворов приказал привал сделать, дать людям отдышаться.
Стоим на высоте, под нами облака плывут, а впереди – новые горы и где-то там, в туманной дали – Чёртов мост.
.
Я тогда подумал: вот они какие, Альпы.
Турки, поляки – это всё понятно было.
А тут будто с самой природой воюем.
И она оказалась страшнее любого неприятеля.
.
Чёртов мост
После Сен-Готарда думали – самое страшное позади.
Как же мы ошибались.
.
Двадцатого сентября подошли к Урзерну, а там – ущелье, черное, как сама преисподняя, и через него – мост.
Не зря его Чёртовым прозвали: узкая каменная арка над пропастью, внизу река Ройс ревёт, брызги до моста долетают.
Французы успели закрепиться на той стороне.
Мост заминировали, часть досок сняли.
Засели в скалах, ждут.
Суворов собрал военный совет.
"Орлы! – говорит.
– Нам только вперёд дорога.
Назад пойдём – все погибнем.
Здесь – пуля, там – голодная смерть в горах".
Решили отвлекающий манёвр сделать.
Вызвались добровольцы – переправиться через ущелье ниже моста.
Я свою роту повёл.
Спускались на веревках, по мокрым камням.
Многие сорвались – только всплеск внизу, и нет человека.
А те, кто спустился, под огнём вброд реку переходили.
Гришка со второй группой пошёл в обход, выше по ущелью.
Как они там по почти отвесным скалам прошли – один Бог знает.
А мы тем временем начали французов с фланга обстреливать, отвлекать на себя.
И тут произошло чудо – горсть наших солдат под огнём добежала до моста.
Доски, что остались, пригодились – перекинули через провал.
Поручик Мещерский первым побежал.
.
и упал, сражённый пулей.
За ним другие – и так, по одному, по двое, под градом свинца, по скользким доскам.
.
Французы не выдержали – побежали.
Сапёры быстро настелили новый настил, пошла через мост пехота, потом артиллерия.
Я свою роту назад повёл – из сорока человек только восемнадцать вернулось.
Но главное – путь был открыт.
Думали – всё, прорвались.
Но тут пришла страшная весть – корпус Римского-Корсакова разбит французами, Швиц занят неприятелем.
Мы в западне: спереди – французы, сзади – горы, припасов нет, люди измотаны до предела.
Суворов собрал войска.
В первый раз я видел слезы на его глазах.
"Братцы! – говорит.
– Мы окружены, голодны, утомлены.
Но мы – русские! Умирать будем, а не сдадимся!" И объявил решение – идти через хребет Рингенкопф, там, где и звери тропы не знают.
Этот переход был страшнее всего предыдущего.
Пурга началась, снег слепит глаза, ветер с ног сбивает.
Шли по одному, друг за друга держась.
Многие падали от усталости – тех поднимали, несли на себе.
Пушки пришлось побросать в пропасть – мулы уже не могли их тащить.
Ели последние сухари, потом конину, потом ремни жевали.
От холода и голода люди начали бредить – видели дома родные, с невидимыми собеседниками разговаривали.
Я сам едва не замёрз – прилёг на минуту отдохнуть, начал засыпать.
Гришка меня нашёл, растолкал, водкой из фляжки отпоил.
Суворов заболел, его в носилках несли.
Но каждый привал поднимался, шёл пешком, чтобы солдаты видели – командир с ними.
"Вы – чудо-богатыри! – хрипел он простуженным голосом.
– Орлы российские! Ещё один день – и спасены!"
И ведь вышли.
Двадцать восьмого сентября спустились в долину Гларуса.
Из тридцати тысяч осталось едва пятнадцать.
Но мы сделали невозможное – прошли там, где, казалось, и птицы не летают.
Французы потом признавались – не верили, что человек может такое совершить.
Европа была потрясена.
Даже Бонапарт, узнав о нашем переходе, сказал: "Я отдал бы все свои победы за один Швейцарский поход Суворова".
А мы.
.
Мы просто шли за своим полководцем.
Шли, потому что он верил в нас, а мы верили ему.
Шли, потому что русский солдат может всё, если надо.
Шли и побеждали – не только французов, но и сами себя, свой страх, свою слабость.
Потом были другие походы, другие битвы.
Но Альпы остались в памяти как что-то невероятное, почти сказочное.
Иногда во сне я всё ещё вижу те снежные вершины, слышу рёв горных потоков, чувствую леденящий ветер.
И просыпаюсь с мыслью: неужели мы правда там были? Неужели прошли через это?
Последние дни с Суворовым
Возвращение и опала
После Швейцарского похода возвращались мы домой уже не прежними людьми.
Что-то в нас изменилось там, в горах.
Словно прошли мы через такое испытание, после которого всё земное кажется мелким и незначительным.
Суворов ехал в карете – совсем больной, измученный походом.
Мы шли следом, растянувшись длинной колонной по европейским дорогам.
В городах нас встречали с почестями – весть о переходе через Альпы уже разнеслась по всему континенту.
Австрийцы кланялись, немцы снимали шляпы, когда мы проходили мимо.
Но радость возвращения была недолгой.
Уже на границе России нас встретила весть – государь Павел Петрович недоволен.
Дескать, не так воевали, не по уставу действовали, союзников не уберегли.
Будто не победу мы одержали, а провинились в чём.
Суворова это известие подкосило.
Помню, как он сидел в своей походной палатке – сгорбленный, постаревший, с потухшим взглядом.
"Вот она, – говорит, – благодарность.
Всю жизнь России служил, все силы отдал, а под конец – опала".
Мы, старые суворовские солдаты, места себе не находили.
Как же так? Полководец, который ни одного сражения не проиграл, который через все испытания нас провёл, теперь в немилости? Гришка, теперь уже полковник, однажды не выдержал: "За что его так? Мы же победили!"
А тут ещё приказ пришёл – всем полкам по разным гарнизонам разойтись.
Разбросали нас, суворовских ветеранов, по всей империи.
Словно боялись, что вместе мы какую крамолу замыслим.
Меня с моей ротой в Тулу отправили.
Перед расставанием пошёл я к Суворову прощаться.
Он тогда в небольшом имении под Кобрином остановился.
Вышел ко мне – в простом халате, без орденов и регалий.
"А, тульский! – узнал сразу.
– Помнишь, как первый раз с тобой встретились? Двадцать пять лет прошло.
.
Сели мы с ним в саду.
Он расспрашивал про солдат, про их судьбы.
Каждого по имени помнил, каждого подвиг в памяти хранил.
А потом вдруг говорит: "Знаешь, что обиднее всего? Не опала царская – я к немилости привычный.
Обидно, что дело наше, может, зря было.
Я ведь вас, солдат русских, берёг как мог.
Не числом брал – умением.
А теперь что? Палочная дисциплина, парады да экзерциции.
.
Голос у него дрогнул, отвернулся, чтобы слёз не видно было.
А я стою, слов не нахожу.
Что тут скажешь? Как утешишь человека, который всю жизнь Отечеству отдал, а под конец такую горечь испить должен?
Напоследок он мне руку пожал, перекрестил по-отечески.
"Прощай, – говорит, – служивый.
Может, свидимся ещё.
.
А у самого в глазах такая тоска, что сердце защемило.
Словно знал, что видимся в последний раз.
Уезжал я от него с тяжёлым сердцем.
Всю дорогу до Тулы перед глазами стоял образ сгорбленного старика в простом халате – так не вязался он с тем Суворовым, которого мы знали в походах и битвах.
Тем полководцем, который был для нас больше чем командиром – отцом родным.
.
Прощание
Весть о кончине Суворова застала меня в Туле.
Было это в мае 1800 года.
Помню тот день до мелочей – весна ранняя, яблони в цвету, колокольный звон с утра.
И вдруг – горькая весть: не стало нашего полководца.
Умер он в Петербурге, всеми забытый, в съёмной квартире.
Говорили, что перед смертью метался в горячке, командовал несуществующими полками, звал своих чудо-богатырей в атаку.
А рядом только племянник да верный денщик – вот и всё окружение великого полководца в последний час.
Я тогда три дня не находил себя.
Всё думал: как же так? Человек, который столько славы России принёс, который армии водил, крепости брал, через Альпы перешёл – и вот такой конец? В памяти всплывала наша последняя встреча, его потухший взгляд, горькие слова об обидах и разочарованиях.
Гришка, узнав о смерти Суворова, примчался ко мне в Тулу.
Сидели мы с ним, пили за упокой души Александра Васильевича, вспоминали походы, битвы, его поучения.
"Знаешь, – говорит Гришка, – ведь он нас людьми сделал.
Не просто солдатами – людьми.
Научил думать, верить в себя, побеждать не числом, а умением".
И правда – для нас, старых суворовских солдат, он был больше чем полководец.
Отец родной, учитель, пример во всём.
Не зря говорил: "Негодный офицер, который солдата не знает и не любит".
Сам-то он каждого солдата знал, каждого берёг как мог.
Вскоре после его смерти начали мы, ветераны суворовских походов, собираться тайком.
Приедет кто-нибудь из наших в Тулу – и ко мне.
Сидим, вспоминаем.
Каждый свою историю рассказывает – кто про Измаил, кто про Альпы, кто про Рымник.
И всё не верится, что нет больше нашего Александра Васильевича.
А молодые офицеры, новой школы, к нам тянуться стали.
Просят рассказать про Суворова, про его науку побеждать.
Я им говорю: "Главное, чему учил нас полководец – верить в русского солдата.
Не палкой его гнать, а умом и сердцем вести.
Тогда он такие чудеса совершит, что весь мир ахнет".
Помню, как-то приехал к нам в полк столичный генерал с инспекцией.
Увидел у меня в каземате портрет Суворова, нахмурился: "Это что за самовольство?" А я ему: "Ваше превосходительство, это не самовольство – это память.
Мы с ним Измаил брали, через Альпы шли.
Как же его забыть можно?"
Задумался генерал, смягчился: "Да, были люди в наше время.
.
Рассказывай, служивый, как оно было".
И просидел с нами до ночи, слушал рассказы о походах и битвах, о том, как учил нас Суворов побеждать не только врага, но и самих себя.
Прошло много лет.
Уже и Павел Петрович скончался, и новый век настал.
Мы, суворовские ветераны, постарели, поседели.
Кто на покой ушёл, кто новую службу нашёл.
Но память о нашем полководце жива до сих пор.
Когда в двенадцатом году Наполеон на Россию пошёл, многие наши в ополчение вступили.
Я уже стар был, но тоже пошёл – не мог иначе.
И знаете, что заметил? В новой армии всё по-суворовски делалось: и быстрые переходы, и внезапные атаки, и забота о солдате.
Значит, не зря жил наш Александр Васильевич, не зря учил нас.
Теперь, на старости лет, часто думаю: в чём была его главная сила? И понимаю – в любви.
К России, к солдату, к военному делу.
Он ведь каждого из нас человеком считал, в каждом искру Божью видел.
Потому и шли мы за ним – хоть в огонь, хоть в воду, хоть через Альпы.
Недавно внук мой, гимназист, спросил: "Дедушка, а правда, что ты с самим Суворовым воевал?" Я ему и рассказал всё – как было, без прикрас.
И вижу – загорелись у мальчишки глаза, душа к подвигу потянулась.
Значит, жива суворовская искра, значит, будет кому и дальше славу России добывать.
А Суворов.
.
Он навсегда остался в наших сердцах – не тем сгорбленным стариком в отставке, а великим полководцем, чудо-богатырем, отцом солдатским.
И пока жива память о нём – жива и его наука побеждать.