Глава 18
В следующую субботу, как и было договорено, мы вместе с Олюшкой едем в гости. Когда дочка спрашивает меня, к кому, то поначалу даже теряюсь. Как передать простыми словами маленькому ребёнку, кто такая Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая? Стоит ли перечислять все её регалии, награды и звания, если Олюшка всё равно ничего не поймёт? Современному подростку-то не объяснить разницу между Народным артистом СССР и человеком с таким же званием, но в Российской Федерации. А ведь между ними зачастую непреодолимое расстояние.
Или как рассказать, что значит «всенародно любимая актриса»? Мэтр сцены, кинозвезда, несравненный талант и так далее, и тому подобное. Или передать тот важный след, который оставила Изабелла Арнольдовна в отечественном искусстве своим творчеством? Своим преданным служением театру и кинематографу. Я не смогу. Возможно, когда-нибудь, вот станет Олюшка взрослой, и у меня это получится сделать.
Пока же просто отвечаю:
– Мы едем к одной очень хорошей женщине. Ты будешь называть её Изабелла Арнольдовна.
– Хорошо, – соглашается дочь и тут же спрашивает о насущном. – А Wi-Fi у неё дома есть?
– Не думаю, – отвечаю.
– А хотя бы телевизор?
– Я не знаю. Наверное, – пожимаю плечами.
Лицо Олюшки грустнеет.
– Опять придётся тратить мобильный трафик, – вздыхает она.
Мне остаётся лишь головой покачать. Этих детей не оторвать от гаджетов. Но кто виноват, что они с ними с пелёнок? Мы же сами суём им в руки эти устройства, только чтобы малыши были заняты и не мешали нам жить, когда хотим спокойно поесть, посмотреть любимую передачу или просто посидеть с книжкой, а лучше – полежать. Потом чего ж удивляться, что ребятишкам ничего больше не нужно, как смотреть «видосики», играть и общаться в мессенджерах?
Конечно, моя Олюшка не совсем такая. В свободное время я вожу её на прогулки и экономку нашу Розу Гавриловну строго-настрого предупредила, чтобы дочь играла с телефоном не больше двух часов в день. Но когда она вырастет, – кто будет контролировать? Я до 18 лет? Будет выглядеть глупо, если стану приказывать почти совершеннолетней девушке убирать смартфон и ложиться спать вовремя.
– Так, чудо моё. Выключай телефон и убирай в рюкзачок, – строгим тоном говорю Олюшке. – Достанешь его, когда вернёмся домой.
– Ну ма-а-а-м! – слышится в ответ хныканье. Однако после короткого вздоха, означающего «Жизнь – боль, родители – кошмар!» Ольга послушно прячет устройство. Оставшееся время пути, надув губы, она смотрит в окно, всем видом демонстрируя: ей нанесено почти смертельное оскорбление, которое можно смыть только покупкой нового устройства. Причём флагманского, – такого, которого в детском саду даже у самой заведующей нет.
В прихожей просторной, напоминающей хранилище антиквариата квартиры Народной артистки СССР нас встречает Елизавета, её домработница. После недавнего пребывания в нашей клинике она полностью восстановилась и радует румяным цветом лица и блестящими от радости глазами. Но не только по этой причине они сверкают. Судя по лёгкому аромату, Елизавета порадовала себя крепкой настойкой собственного приготовления.
Когда Олюшка входит в жилище Изабеллы Арнольдовны, сразу же начинает поражённо осматриваться.
– Мама, это музей? – спрашивает меня удивлённо. – А разве музеи в квартирах бывают?
– Конечно, бывают, – отвечаю ей. – Но это не совсем музей. Хотя ты права, тут много ценных, редких, а главное очень красивых вещей.
Дочь грустнеет.
– Опять «руками не прикасаться?» – спрашивает, вспомнив, как недавно на неё рявкнула одна смотрительница в Эрмитаже. Дочка только ладошку протянула к бронзовой статуе, и тут же одёрнула в испуге.
– Тебе, Ольга, здесь можно брать в руки что захочешь! – слышу издалека громкий и до сердечного трепета знакомый голос. Дочь удивлённо смотрит на Изабеллу Арнольдовну, которая одета в шикарное платье времён конца XIX столетия. Своим убранством она мне напоминает Анна Павловну Шерер из «Войны и мира» Сергея Бондарчука. На ней почти такое же красивое платье с широким вырезом вокруг шеи, украшенной изумрудным колье. В ушах у Народной артистки СССР такие же серьги, – я понимаю, это комплект. Она выглядит… слов нет, чтобы передать. Мне даже хочется перед ней глубокий книксен сделать, чтобы выразить своё почтение.
– Мама, это… волшебница? – тихо спрашивает Олюшка, не сводя изумлённых глаз с Изабеллы Арнольдовны.
– Почти, – отвечаю ей.
Проходим дальше, Елизавета принимает у нас верхнюю одежду и вешает в шкаф размером с квартиру-студию в новостройке. Я отдаю Копельсон-Дворжецкой большой букет алых роз, купленных специально по такому случаю. Она их благодарно принимает и сама, не пользуясь услугами домработницы, ставит в хрустальную вазу. Лизавета потом нальёт туда воды.
– Как тебя зовут, милое дитя? – спрашивает Народная артистка СССР у моей дочери, которая чуть испуганно жмётся ко мне, взяв ладонь обеими руками.
– Оля Печерская, – отвечает и прячется за мою ногу.
– А по отчеству?
Мысленно вздыхаю. Как ни хотелось, а ведь пришлось в своё время вписать «Никитична». Гранин упросил.
– Никитична, – говорит дочка.
– Очень приятно познакомиться. Я буду называть тебя Ольга, у тебя очень красивое старинное имя. Меня можешь называть… – в глазах старушки сверкает детский задор. – Бабушка Белка!
– Белка?! – поражается Олюшка.
– Точно! – улыбается ей Копельсон-Дворжецкая. – Так меня в детстве звали друзья-приятели. Или тебе больше нравится Изабелла Арнольдовна?
– Белка лучше, – широко улыбается моя дочь, и я радуюсь: кажется, момент неловкости пройдён, и эти двое найдут общий язык. Правда, не совсем нравится фамильярность, с которой Оля будет обращаться к Народной артистке СССР. Но если уж Копельсон-Дворжецкая сама так решила, значит, чувствует: моя дочь не станет использовать это обращение во вред их общению. По крайней мере, сама на это надеюсь, ведь воспитываю её в духе уважения к старшим. И неважно, знакомые или нет.
– Хочешь, устрою тебе экскурсию по своим владениям? – с улыбкой интересуется Изабелла Арнольдовна. – А твоя мама пока поможет Елизавете накрывать на стол в большой гостиной.
Домработница ворчит:
– Да зачем это ещё? Я и сама могу…
Но тут же ловит острый взгляд хозяйки квартиры и смолкает.
– Ну пошли, что ль… – нехотя соглашается.
Я не знаю, зачем Копельсон-Дворжецкая так придумала. Может, ей просто стало интересно пообщаться с маленькой девочкой наедине. Ведь своих потомков, к сожалению, у неё нет.
Когда мы заходим в гостиную, Елизавета усаживает меня в кресло и говорит:
– Вы, Элли, пока тут посидите…
– Но Изабелла Арнольдовна…
– Ой, да ну её! – машет домработница рукой. – Вечно чего-нибудь ляпнет, хоть стой, хоть падай. Где видано, чтобы гости с тарелками туда-сюда? Сидите уж.
– Поругает вас.
– Ха! Я привычная, – коротко смеётся Елизавета и уходит.
Она быстро сервирует стол. Настолько, что я даже не успеваю пролистать до конца толстый фолиант «Передвижники в государственной Третьяковской галерее». Ровно к моменту, как Елизавета принесла и поставила большой, ярко сверкающий электрический самовар и водрузила его в центр круглого стола, появились Изабелла Арнольдовна с Олюшкой. Увидев меня, дочь подбегает и, крутясь вокруг своей оси, приговаривает:
– Мамочка! Смотри, что мне бабушка Белка подарила!
Всматриваюсь, и нижняя челюсть отвисает. В ушках дочери вижу серёжки. Да не простенькие, а золотые, с бриллиантами в окружении сапфиров! Каждое украшение стоит, как… даже не знаю, с чем сравнить.
– Олюшка. Сними, пожалуйста, и верни Изабелле Арнольдовне. Мы не можем принять такой подарок.
– Ну почему-y-y? – обиженно тянет дочь, надувая губы и хмурясь.
– Потому что это слишком дорого, – выразительно смотрю на Народную артистку СССР, чтобы та поняла: нельзя было так поступать! Следовало бы со мной сначала посоветоваться. Но Копельсон-Дворжецкая только усмехается:
– Элли, не парь мне мозг. Я так решила. Ольга, забирай. Владей и помни бабушку Белку.
– Спасибо! – дочь кидается к старушке, обнимает её, и я вижу, как у Изабеллы Арнольдовны, обхватившей руками маленькую девочку, на глаза выступают слёзы.
Вздыхаю. Ну конечно, разве после такого посмею спорить? Подарила, и хорошо. Правда, возникает мысль, когда Олюшка забудет о серёжках, потом потихоньку их забрать и вернуть Народной артистке СССР.
– Только попробуй, – внезапно тихо говорит мне Изабелла Арнольдовна, когда Олюшка уходит с Елизаветой мыть руки перед едой.
Вздрагиваю и смотрю на старушку.
– В смысле?
– В коромысле, – насмешливо отвечает она. – Только попробуй серёжки вернуть. И вообще. У меня к тебе серьёзный разговор.
– Слушаю внимательно.
– Потом. Вот покажу себя, как радушная хозяйка, а дальше уж… – и снова хитро улыбается.
Спустя пять минут мы пьём чай. Лакомимся шикарным пирогом с капустой и мясом, который испекла Елизавета. Потом в дело идут плюшки, ещё какие-то кулинарные изыски, от аромата и вида которых кругом голова. А чай? Это не те отходы, которые продаются на каждом углу. Настоящий, с насыщенным вкусом, цветом и запахом. Иранский или индийский, уж не знаю. Но стоит сделать глоток, как оказываешься среди обширных зелёных плантаций под жарким южным солнцем.
В какой-то момент Олюшка, погладив себя по животику, говорит:
– Мамочка, я больше не могу. Вот лопну, и придётся тебе меня в больницу везти.
Мы смеёмся.
– Хочешь, научу тебя вот такие плюшки делать? – спрашивает Елизавета. Она, кстати, присутствовала за столом на равных, а не сидела где-нибудь, как прислуга. Было видно: Изабелла Арнольдовна считает её членом своей маленькой семьи. Олюшка согласно кивает. Ей эти вкусняшки уж особенно понравились, и пока угощались, она даже попросила взять несколько с собой. Я ответила, что так поступать неудобно. Елизавета услышала, и вот результат. Что ж, пусть идут, ведь хозяйка квартиры собиралась о чём-то поговорить.
Она уводит меня в свой кабинет. Ошеломлённо смотрю на фотографии, на которых Народная артистка СССР изображена с разными знаменитостями. Боже ты мой! Вот она улыбается принцессе Уэльской Диане. Там – в окружении двух великих Олегов – Табакова и Ефремова. Ещё есть снимок, где смеётся рядом с… даже протираю глаза удивлённо… Мэрилин Монро? Серьёзно?! Словом, если всё это собрать в альбом, да описать каждую встречу, получился бы шикарный бестселлер.
Изабелла Арнольдовна подходит к окну, достаёт из золотого портсигара папиросу, прикуривает. Потом приоткрывает окно, и в комнату влетает промозглый питерский ветер. Но Копельсон-Дворжецкая, хоть платье на ней далеко не тёплое, и есть риск простудиться, порыва не боится. Она курит, выпуская дым. Потом смотрит на меня и говорит очень серьёзно:
– Элли, я решила.
Делает театральную паузу. Актриса, что тут скажешь!
– После моей смерти всё, что нажила, – она делает широкий жест рукой, но вполне небрежный, – достанется тебе.
У меня от удивления приоткрывается рот.
– Изабелла… – нервно сглатываю, – Арнольдовна…
– Молчи и слушай. Ничего слышать не хочу «вы всех нас переживёте» и тому подобную чушь. Не знаю, сколько мне осталось. Но уж точно не десять лет и даже не пять. Неважно, – она делает глубокую затяжку. Вижу, как эта тема её задевает, и старушка пытается от неё отойти подальше. – В общем, завещание я уже написала, у нотариуса оформила, всё как полагается. Кто будет выдавать себя за мою родню и пытаться оспаривать, – шиш им с маслом! – и она показывает в окно фигуру из трёх пальцев. Потом убирает.
– Нет у меня никого. Все родные остались тут, на Пискарёвском кладбище. Детей Бог не дал, удочерить или усыновить хотела, но… По глупости не стала. Всё надеялась на что-то. Теперь уж поздно. Но вот что ещё могу, так это передать тебе своё барахло. Если грамотно распорядишься, в чём не сомневаюсь, то ещё и твоим внукам останется. Что-то я покупала, но больше мне дарили, конечно. Ты скажешь: передайте в музеи. Сама решай. Может, и решишь так, – твоё будет дело, когда хозяйкой станешь. Только у меня ещё просьба будет. Не оставляй Лизку. Пусть тебе служит, как мне. Я там открыла банковский счёт. Ей каждый месяц до смерти будут деньги приходить. С учётом инфляции, – она усмехается коротко. – Просто здесь ей, как второй дом родной. Если одна станет жить, помрёт от тоски. Ей работать надо, а то начинает ерундой страдать. Помнишь, как в вашу больницу попала? Стоило мне уехать ненадолго.
Я молчу и слушаю. Желания перебивать и задавать вопросы нет. Я слишком ошарашена этой новостью. Когда же Изабелла Арнольдовна замолкает и спрашивает «Ну, что скажешь?», подхожу к ней и просто обнимаю. Так и стоим пару минут, в полной тишине, только ветер шуршит тяжёлой портьерой и часы тикают.
– Ну всё, ладно нюни разводить, – слегка отталкивает меня Народная артистка СССР. – Пошли ещё немного чайку бахнем. А то у меня от этих антимоний снова аппетит проснулся.
Мы идём в гостиную. Туда вскоре возвращаются Елизавета с Олюшкой, и дочь принимается взахлёб рассказывать, как помогала «бабе Лизе» печь плюшки. Я же только улыбаться могу. Новость о том, что мне предстоит стать владелицей этих хором, наполненных от пола до потолка реликвиями, и радует, и угнетает одновременно. Ведь это же ответственность большая – стать хранительницей памяти о таком человеке, как Изабелла Арнольдовна.
Подумав так, ругаю себя: «Даже не смей думать о ней в прошедшем времени».
Мы расстаёмся под вечер, когда на улицах Питера начинают зажигать фонари. Копельсон-Дворжецкая прощается с нами в гостиной, а Елизавета – в прихожей.
Пока едем домой, я прошу Бога дать обеим этим милым женщинам как можно больше долгих и добрых лет жизни.