Глава 13
Мой немой вопрос находит ответ буквально через минуту, когда на пороге кабинета Туггут появляется лейтенант Румянцев – помощник генерал-полковника Громова. Он заходит, очень серьёзен. Здоровается с нами, представляется для Матильды Яновны сотрудником ФСБ (без подробностей, как всегда), и она чуть бледнеет, но приглашает его располагаться, где удобно. Вячеслав отказывается и говорит, что пришёл лишь ради того, чтобы поговорить со мной.
Туггут понимающе встаёт и выходит из кабинета. Румянцев сразу же переходит к делу. Он передаёт мне устное послание генерала: это благодарность за содействие органам контрразведки в поимке особо опасных преступников, а также сообщение о том, что с этой самой поры внешнее наблюдение за мной прекращается.
Что ж, следовало этого ожидать, да мне, в общем, охрана теперь и не нужна. Большую часть ночей я теперь провожу вместе с Игорем, а уж он сумеет меня защитить, поскольку владеет собственным оружием – это наградной пистолет. Сообщаю об этом Румянцеву, и он коротко улыбается в ответ: «Мы знаем». Ну, естественно. Кто бы сомневался, что ФСБ в курсе даже таких подробностей моей личной жизни?
Отдельное «спасибо» говорю самому Вячеславу и его коллегам, которые всё это время обеспечивали мою безопасность. Но напоследок всё-таки не удерживаюсь и прошу ответить на один вопрос. Румянцев соглашается, но прежде замечает: «Если это в моих силах». Я спрашиваю: «Вы знаете, что случилось с Майей?» Вячеслав несколько секунд смотрит. Раздумывает, видимо, над формулировкой ответа. Потом говорит:
– Насколько нам известно, её больше нет в живых, равно как и её подельника Бориса Азулая по кличке Вакула. Это дело рук криминального авторитета Мартына. Простите, но больше ничего добавить не могу.
Снова благодарю лейтенанта, поскольку я теперь совершенно спокойна: вор в законе не соврал. Если уж ФСБ известно, как он поступил с теми двумя преступниками, то сомневаться нет причин. Правда, мне ещё хочется спросить насчёт прокурорского работника Константина Андреевича Жигалова, но понимаю: это уже будет наглость. Потому мы прощаемся с Румянцевым, и он уходит.
Следом сразу в кабинете оказывается Матильда Яновна. Она, к моей радости, вопросов насчёт сотрудника ФСБ не задаёт. Правильно делает: меньше знаешь – лучше спишь.
– Так что мы будем делать? – спрашивает заместитель. – Сообщим в Следственный комитет о том, кого здесь обнаружили? Или пусть сами стараются?
– Лучше пусть сами. Поймите правильно: я хочу, чтобы это дело поскорее закрыли. Но нельзя, чтобы им стало известно о нашем расследовании. Ещё решат, будто заметаем следы или как-то замешаны. Понимаете?
Матильда Яновна согласно кивает, и я возвращаюсь наконец к работе. Ну, а почему Жигалов алкоголиком стал… мне кажется, здесь и гадать нечего – многие сотрудники правоохранительных органов не справляются с тягой к спиртному. Стрессовые нагрузки большие, вот и решают однажды, что лучший способ расслабиться – выпить. К тому же Константин Андреевич узнал о смертельном заболевании сына, видимо начал психовать, а это спровоцировало переход от пьянства к алкоголизму. Возможно, за это его и турнули из органов.
Когда возвращаюсь в кабинет, то решаю проверить свою догадку у полковника Алексея Ивановича Дорофеева, он всё-таки бывший начальник управления уголовного розыска, наверняка может узнать. Правда, недавно я уже тревожила его, но ведь в своё время мужчина сам просил меня обращаться по любому поводу. К тому же стараюсь для общественной пользы, а не для одной себя. Вдруг, в самом деле, превращение Жигалова в мумию – результат убийства?
Алексей Иванович, услышав после приветствия мою просьбу, отвечает почти сразу: да, я в своих предположениях была совершенно права. Жигалов пил и раньше, что грозило ему увольнением. После смерти сына так вообще с катушек слетел. Умудрился, – хотя поговаривают, за большую взятку, – развалить одно очень важное дело, бывшее на контроле у Генпрокуратуры РФ. За это ему предложили написать рапорт по собственному желанию. Решили не выносить сор из избы. Он это сделал, и с тех пор о нём ничего не было слышно.
– А почему вы так им интересуетесь, Элли? – спрашивает полковник.
Поскольку Алексей Иванович человек порядочный, рассказываю.
– Надо же, как интересно, – задумчиво произносит он. – Да вы работаете не хуже следователя. Не хотите сменить место работы?
– Спасибо, насмотрелась уже на тех, кто там балом правит.
– Вы про Яровую с Багрицким, насколько помню? – усмехается Дорофеев. – Да, эта парочка заслуживает всеобщего порицания. Но поверьте: есть в СК и достойные люди.
– Не сомневаюсь, только эти двое регулярно пьют из меня кровь.
Мы говорим ещё немного, потом завершаем беседу. Теперь всё сходится. Жигалов пил, был уволен, потом пропал. Но как он оказался в подвале нашего отделения? Наверняка в этом сама Ирина замешана. Только здесь тупик. Её к стенке не прижмёшь и с пристрастием не расспросишь. Ничего говорить не станет. Вон сколько времени прошло с убийства Артура и моего ранения. За это время Ирина ничем себя не выдала. Ни словом, ни даже косым взглядом. Ведёт себя, словно она вообще никакого отношения к тем жутким преступлениям не имеет. Да, человек с такой стальной выдержкой способен на многое. В том числе и таиться годами, выжидая нужного момента.
Становится страшно. Но я заставляю себе побороть это чувство и возвращаюсь к пациентам. И почти сразу натыкаюсь на того мальчика с астмой, которого стараниями Вежновца вернули в детский дом. Кстати, у ребёнка красивое старинное имя – Любомир. Узнаю об этом, когда беру его карточку и вздыхаю: бедный пацан. Представляю, как его дразнят в детском доме! Дети ведь бывают удивительно жестоки.
Собираюсь пойти и осмотреть ребёнка, но слышу голос Вежновца около регистратуры.
– Кто забрал карточку мальчишки-детдомовца? – спрашивает главврач у администратора.
– Доктор Печерская.
– Да какого чёр… А, вы здесь, – от вспышки ярости он мгновенно переходит к льстивой улыбке. – Очень рад, что вернулись. Вас уже отпустили? Что сказали?
– Что на винтовке, обнаруженной на шестом этаже книгохранилища, не мои отпечатки пальцев.
Вежновец замирает с изумлённым видом.
– Какого ещё хранилища? При чём тут винтовка? – спрашивает недоумённо.
Стоящий неподалёку Достоевский смеётся в ладонь.
– Из которой были сделаны два выстрела, второй смертельный, – отвечаю, не моргнув глазом.
– Вы… с ума сошли? – опасливо отодвигается Вежновец, глядя мне в глаза.
– Нет, но расследование продолжается. Надо же выяснить, кто в конце концов его убил.
– К-кого? – заикаясь, спрашивает главврач. Он упёрся спиной в стойку регистратуры и застыл. – Мумию?
– Президента.
– К-какого п-президента? – очи у Вежновца становятся по пять рублей. Поняв, что отступать больше нельзя, он стал перебирать ногами в бок, пытаясь сдвинуться, а потом сбежать отсюда.
– Тридцать пятого, разумеется.
– Эллина… Родионовна. У нас в России их было всего два. То есть, ну как было… – он, кажется, пугается собственных слов и поспешно поправляет себя. – Есть два… Боже… То есть сначала был один, теперь второй… – продолжает бормотать Иван Валерьевич, а сам шарит взглядом по моим рукам: нет ли в них колюще-режущих предметов? Или, чего хуже, огнестрельных.
– Вы про нашего? А я про ненашего, – отвечаю на полном серьёзе.
– Какого ненашего? – окончательно запутывается Вежновец, и мне даже жалко его становится. Он вообще, кроме медицины, в чём-нибудь разбирается?
– Да я про Кеннеди!
– Он что, стал нашим президентом?! – изумляется Иван Валерьевич и бледнеет. – Я слышал, он в выборах участвовал с этим… с Трампом.
Достоевский сгибается от хохота пополам и идёт вглубь регистратуры, чтобы не загреметь на всё отделение.
– Не стал. И уже не станет. Убили его, – отвечаю печальным тоном.
– Как… убили? Трампа же вроде хотели… Нет? Вместо него убили Кеннеди?!
Я вздыхаю.
– Иван Валерьевич, пойдёмте осматривать пациента. Его, кстати, Любомир зовут.
Вежновец несколько секунд смотрит на меня, как баран на новые ворота, потом возвращается в реальность и кивает. Он так и не понял, что всё это время я шутила над ним, выдавая себя за подозреваемую в убийстве президента Джона Кеннеди. Боже, ну как можно так не знать мировую историю!
Во время осмотра мне становится понятно, что Вежновец в отношении Любомира сотворил большую ошибку. Спрашиваю, почему он вместе с одним препаратом, предназначенным для таких случаев, не выписал ещё другого, поскольку они работают в комплексе.
– Вы обошли моё распоряжение? – главврач возвращается в своё обычное язвительное состояние.
– Да. Перед выпиской его показатели должны были прийти в норму. Вместо этого ребёнка опять вернули сюда. Больше того – сейчас он даже не может ходить, – говорю в ответ.
– Вы накосячили, доктор! – насмешливо произносит Любомир, вынимая изо рта трубку ингалятора.
– Нет, вы ничего не поняли… – пытается оправдаться Вежновец.
– Хирург не сталкивается с базовым лечением…
– Мои методы лечения и приказы не обсуждать! – начинает закипать Иван Валерьевич.
– Многие мои коллеги могут удержать вас от ошибок, – пытаюсь его вразумить.
– Не смейте со мной спорить, доктор Печерская! Это моя клиника! – внезапно начинает орать главврач, краснея. – Это значит одно: здесь любому найдётся замена! – он верещит слишком громко, видимо в расчёте, что услышат все остальные. – Даже вам!
Он уходит, а я смотрю на его лысый затылок и понять не могу, как он так умудряется. То в любви признаётся, то грозит уволить. Назначаю мальчику правильное лечение, выхожу, и ко мне приближается встревоженная женщина.
– Здравствуйте, я жена Олега Комарова, – говорит она. – Мне сообщили, что его нашли на шоссе Дорога жизни и привезли сюда. Меня зовут Екатерина.
– Да, совершенно верно.
– Я так волновалась, пока ехала сюда. Олег уехал четыре дня назад.
– Он стабилен, но очень расстроен. Когда вы их видели в последний раз? – спрашиваю женщину.
– Кого их?
– Мужа и детей.
– Каких детей?
– Он сказал, был с ними в момент аварии, – останавливаюсь, чтобы посмотреть Екатерине в глаза и убедиться, что она не шутит.
– У нас нет детей, – совершенно серьёзно отвечает она.
Я отвожу её в палату к мужу, а сама иду в регистратуру и вызываю психиатра. Виктория Михайловна Селезнёва приходит очень быстро, некоторое время общается с Комаровым. Потом идёт ко мне.
– У него депрессия, – сообщает. – Вкупе с диссоциативным расстройством она создала такую странную негативную амнезию.
– Это психический срыв?
– Не обязательно. Но ему необходима помощь психиатра. Более углублённая, разумеется, чем моя.
– Он говорил о своих детях так, будто они на самом деле существуют, – произношу озадаченно.
– Для него да. По крайней мере сейчас. Но это не навсегда. При правильном лечении всё исчезнет, – уверяет Вика.
Что ж, иду в регистратуру и прошу Достоевского сообщить капитану Рубанову, что поиски детей в лесу на шоссе Дорога жизни возле выезда из садоводства Гранит можно прекращать, поскольку искать попросту некого. С одной стороны, это хорошо, раз нет пропавши ребятишек. С другой, жалко мужчину и его жену. У него явные проблемы с психикой, и неизвестно, получится ли всё исправить.
Вскоре меня зовут в анатомический зал – наблюдать за операцией Алевтины. Той самой несчастной беременной девушки, у которой обнаружили ренальную карциному.
– Вешаю шестой комплект, – говорит хирургическая медсестра, когда вхожу в помещение.
– Опухоль вторглась в стенку почечной артерии и в участки полой вены, – комментирует Нина Геннадьевна Горчакова, которая проводит операцию. – Судя по размеру, четвёртая стадия. Удаляем почку. Спинальный зажим поставлен.
В этот момент по громкой связи звонит онколог. Он сообщает неутешительный диагноз. Горчакова говорит ему «Спасибо» и поясняет бригаде:
– Резекция невозможна. Мы окажем ей услугу, если она истечёт кровью. Её шансы на выживание меньше двух процентов. Позовите её мужа. Я хочу поговорить с ним.
– Давление 110 на 68. Он пришёл, – вскоре говорит медсестра.
– Мы обнаружили неоперабельную опухоль, – сообщает ему Нина Геннадьевна. – Даже с самой агрессивной химиотерапией шансы на выживание вашей жены крайне малы.
– Но они есть?
– Одно известно точно: она проживёт достаточно, чтобы родить ребёнка, если не будет лечиться. Но для этого вы должны поступить вопреки её желанию. Если вы хотите поступить так, то решайте скорее. Гинекологи готовы произвести аборт.
– Я хочу, чтобы она жила, – отвечает мужчина после короткого раздумья.
– Ваша жена умрёт! – произносит хирург.
– Она будет сражаться!
– Вы понимаете, что у ребёнка есть шанс?
Вижу, как мужчина глубоко страдает. Его разрывают изнутри противоречия. Какой выбор сделать?
– Я… не могу. Я не могу.
Горчакова тяжело вздыхает. Снимает окровавленные перчатки, бросает на пол и уходит. Я тоже покидаю анатомический театр. Мужчина сделал выбор в пользу жены. Что ж, это его право. И никто не может судить человека за это. Кроме той силы, что присматривает за нами с огромной высоты.
Возвращаюсь в отделение и, проходя по коридору, снова вижу главврача. Он стоит рядом с койкой, на которой Рафаэль зашивает рану пациенту.
– Один шов, два внахлёст, – комментирует Иван Валерьевич. Внутрь не захожу, чтобы не драконить своим присутствием. – С такой скоростью вам, ординатор Креспо, надо в патанатомии работать. Там спешить некуда.
– Если спешить, края плохо загнутся, – отвечает испанец.
– Смотрю, как ординаторы накладываю швы, и вспоминаю, какой я молодец, – усмехается Вежновец.
В полной тишине Рафаэль реагирует мгновенно:
– Был.
– Что ты сказал? – спрашивает Иван Валерьевич.
– Он сказал «был», – уточняет пациент.
Главврач, скрипнув зубами, выходит из палаты. Но прежде я улепётываю подальше, чтобы снова не попасть под луч его обаяния. А то ведь неизвестно, что будет. То ли целовать кинется, то ли с кулаками.