Глава 7
Несколько дней, которые я решила потратить на отдых, пролетели незаметно. Они были наполнены радостью близкого общения с настоящим мужчиной. Мы чудесно провели время на даче у друзей Игоря, потом вернулись в Питер, но не стали возвращаться по своим квартирам. Я предупредила домработницу, что задержусь ещё немного, и каждый день общалась по видеосвязи с Олюшкой, чтобы она не слишком сильно по мне скучала.
Сама же вместе с капитаном второго ранга словно переживала медовый месяц. Сначала Игорь снял номер в отеле, откуда мы не выходили добрых три дня. Даже еду заказывали в номер, чтобы друг от друга не отвлекаться. Потом всё-таки выбрались, и мой спутник стал показывать мне город, в котором я живу уже много лет, но толком и не видела его самые красивые и романтичные места. Дальше – больше, Игорь устроил прогулку на катере по Финскому заливу, мне даже удалось постоять за штурвалом, ощущая себя настоящим капитаном, как и мой спутник.
Но отдых, если у тебя есть любимая работа, долго продолжаться не может, и потому сегодня я иду в родное отделение неотложной помощи. И кого же я вижу, подходя к зданию? На меня из окна с интересом взирает главный врач. Сразу напрягаюсь, и хорошее настроение постепенно начинает улетучиваться. С какой это радости Иван Валерьевич пришёл к нам? И почему стоит в ординаторской? Ему, что ли, заняться больше нечем?
Вхожу, и коллеги начинают осторожно интересоваться, как у меня всё прошло. Они ведь не знают, что я на самом деле не брата ездила хоронить. Никому не говорила, чтобы… Сначала не хотелось из-за сильных переживаний, а потом было некогда. Да ведь на то она и личная жизнь, чтобы в неё были посвящены лишь самые близкие люди. Поэтому мне приходится всем объявить, что в больнице Пскова случилась ошибка. Мой брат жив и почти здоров, а я же… взяла несколько дней за свой счёт по семейным обстоятельствам.
Коллеги за меня искренне обрадовались. Самое удивительное – даже Матильда Яновна, которая тоже пришла узнать, отчего так шумно в регистратуре. Увидела меня, улыбнулась, поздоровалась. Поразительная перемена! Тут же ко мне буквально кидается Маша:
– Элли, ты не представляешь, что тут без тебя было! Я тебе должна так много рассказать!
Отвечаю ей, что обязательно всё выслушаю, но сначала надо бы к рабочим процессам вернуться. Потому иду в кабинет и приглашаю Туггут. Она приходит, без амбиций и прочего кратко сообщает основные сведения. Как всегда, Матильда Яновна старается оставаться неэмоциональной. Однако по её глазам вижу, – рада моему возвращению. Да что с ними такое? Я ещё в регистратуре заметила, что коллеги светятся, будто настал час избавления о чёрной угрозы. Интересно, уж не Вежновец ли в этом замешан?
Он, кстати, хоть и находится в отделении, прийти не соизволяет. Видимо, решил, что это ниже его барского достоинства. Что ж, я тоже к нему на приём напрашиваться не стану. Понадоблюсь – вызовет. Только делаю звонок в его приёмную и сообщаю Романовой: приступила к обязанностям, пусть доложит руководству и заодно отделу кадров. Чтобы прогул не засчитали случайно. А то мало ли… Это когда-то Ольга Тихонькая стала ко мне хорошо относиться. Но с того разговора, когда речь в присутствии Вежновца зашла о «мёртвых душах», у меня ощущение, будто его бывшая секретарь снова прочно встала на сторону главврача.
Стоит Туггут уйти, как ко мне влетает Маша. Закрывает дверь на ключ, усаживается и сбивчиво начинает передавать последние новости. Так я узнаю, что Матильда Яновна совершила, по сути, маленький подвиг – остояла отделение. Это ей будет, видимо, дорого стоить: меньше часа назад Вежновец ворвался в её кабинет и наорал на неё, обругав чуть не последними словами.
Про себя Маша тоже не забывает. Кается, что в моё отсутствие помогла помощнице Черняховского, когда сам Леонид Максимович попросил принять девушку. Кончилось это летальным исходом – у Евгении возникла настолько сильная аллергическая реакция, что это привело к анафилактическому шоку… Подруга даже успевает всплакнуть, когда рассказывает об этом, и мне приходится протянуть ей упаковку бумажных платков. Званцева добавляет, что потом у неё был разговор с чиновником. Тот не предъявил к медперсоналу отделения претензий за смерть своей помощницы и попросил всё сохранить в тайне.
Вишенкой на торте становится рассказ Маши о том, что сегодня с утра вытворяет Вежновец. Ходит, истерит, ругается, унижает медперсонал. Сначала даже уволил Скворцову, но после приказал вернуть её обратно. Короче, творит полный хаос. Беда в том, что никто понять не может, какая муха его укусила. Может, если бы знали, нашли способ успокоить. Но ведь главврач к себе никого, кроме Осуховой, не подпускает.
– Натальи Григорьевны? – удивляюсь.
– Да, – отвечает Маша. – Представляешь, я несколько минут назад сама видела, как они с Вежновцом по-дружески болтают в ординаторской. Решила поискать в интернете, и знаешь, что узнала? – подруга смотрит на меня большущими глазами.
– Ну? Не томи уже!
– Они учились в одной группе! – с таким видом, словно Америку открыла, говорит подруга. Потом вдруг вскакивает со стула. Встаёт прямо передо мной и говорит. – Это всё ерунда полная, Элли! Я же чуть не забыла сказать тебе самое главное! – она теперь уже сверкает, как бриллиант чистой воды.
Смотрю на неё ожидающе.
– Я бе-ре-мен-на! – с восторгом и по слогам произносит Маша.
– Маш-ка-а-а-а! – кидаюсь к ней, обнимаю и целую в покрасневшие щёки. У меня даже ни секунды нет сомнений, что она правду говорит. Ведь сама же её к доктору Барченковой отправила. – Как же я рада за тебя, Господи! Умница!
Мы несколько секунд кружимся по кабинету, стараясь не слишком громко визжать от восторга. Она – за себя, я – за неё. Потом спрашиваю, когда чуть успокаиваемся:
– Ну, а Данила что сказал?!
– Вот! – и подруга отодвигает волосы, открывая уши.
Я любуюсь на серёжки.
– Боже, красивые какие… – говорю с искренним восторгом. – Принял, значит, новость. Вот и хорошо. А то сама знаешь, какие мужики бывают.
– Уж знаю, – подмигивает мне Маша. – Мой тоже сперва не поверил. Но я не стала убеждать, уговаривать и тому подобное. Сам пришёл, повинился, серёжки подарил.
– Замечательно, – улыбаюсь подруге.
Потом она приступает к расспросам, и я кратко, – мы на работе всё-таки, – докладываю о том, как всё прошло. Разумеется, без подробностей. Особенно таких, которые не обсуждают даже с лучшей подругой. Когда новости иссякают, отпускаю подругу и некоторое время вожусь с документами, входя в курс дел. Заодно беру первого после перерыва пациента, которого мне передала Маша, рассказав анамнез, – это Семён Леонидович, бухгалтер из Архангельска.
В палате с пациентом возятся Борис Володарский и медсестра Зоя Филатова. Видя меня, приветствуют с улыбками. Отвечаю взаимностью и сразу перехожу к делу.
– Давление стабильное, 120 на 78, алкоголь и запрещённые препараты в крови и моче не нашли. Гематокрит в норме, – докладывает медсестра.
– Кровь сгущена, неврология локализована, – добавляет Борис. – Я не знаю… один, без машины, в такой глуши.
– Его ограбили? – спрашиваю предположительно.
– Бумажник и документы при нём, – отвечает Володарский. – Может, его выбросили на ходу из машины? Или вышел человек по-маленькому, а тот, кто его вёз, внезапно уехал. Я не знаю.
– Может, его жена в курсе? – говорит Зоя. – Вот, видите, у него обручальное кольцо. Достоевский его уже ищет.
Володарский смотрит на меня.
– Вы уже видели сегодня Вежновца? – спрашивает вдруг настороженно, бросая взгляд в сторону двери. Выглядит, словно он боится помянуть нечистого к ночи. Есть же примета: сделай так, и он обязательно явится.
– Нет, не имела удовольствия, – отвечаю. – Но слышала, что он тут колобродит.
– Есть такое дело.
Но дверь всё-таки открывается, и мы автоматически поворачиваем головы в ту сторону. К счастью, это не главврач, а Фёдор Иванович. Он заглядывает, сканирует помещение глазами. Убедившись, что Вежновца нет, заходит:
– Борис Денисович, там снова вам звонит та девушка, – говорит доктору.
– Аппарат у вас?
– Да, вот. Держите, – администратор протягивает ему трубку радиотелефона. Борис берёт её и уходит в соседнее помещение.
Он возвращается через пять минут. Мрачный.
– Что-то случилось? – спрашиваю его.
– У девушки, с которой я учился, тяжёлый пациент – маленький мальчик.
– Неизлечимый? – уточняю.
– У него тяжёлая патология сердца – врождённый порок развития лёгочного клапана. Он полностью закрыт, что препятствует оттоку крови из сердца в лёгкие. Атрезия лёгочной артерии, словом, – отвечает Борис. – Сделали шунтирование, но ребёнок растёт, они становятся малы. Нужна полная замена.
– Это особая процедура, – замечаю я. – А где этот мальчик?
– Знакомая после окончания вуза вернулась в родной город, Онегу Архангельской области.
– Да, в тамошней больнице такую операцию не сделают. А в областном центре?
– Она спрашивала. Говорят, вам надо в Москву, – печально отвечает Володарский. – Вот, попросила узнать, кто и где может помочь.
Мы некоторое время молчим. Потом оставляю коллег, иду по коридору и вдруг слышу, как Мария отчитывает какого-то бездомного. Он активно с кем-то болтает по телефону. Рядом, на полу, сумка со всяким барахлом. В том числе оттуда торчит голова жуткого медведя, который выглядит так, словно его взорвали, а после кое-как сшили обратно.
– Уважаемый, вы же сами говорили, что нога так страшно болит, что ходить не можете? – возмущается, глядя на бомжа, Званцева.
– А я прыгаю, – нахально отвечает он.
Мария смотрит на него недовольно. Потом суёт в руки упаковку обезболивающего:
– Принимайте по одной три раза в день и найдите себе работу.
Вопросительно смотрю на подругу. Чего это она с ним так неласково? Слышу в ответ: приставал к женщине с ребёнком на улице, пытался продать свой «хенд-мейд». Так увлёкся, что сунул ногу под колесо такси, ему пальцы и придавило немного. Пока везли сюда, орал, как резаный. Теперь скачет. Планирует, видимо, задержаться на несколько дней, чтобы пожить, как в гостинице.
– Ой, а кто это у нас тут? – вдруг слышу противный громкий голос. Всё-таки выбрался на свет божий! Вежновец. – Сам господин испанец! Буэно саэро шлемазл бессаме мучо! Где ваше самбреро, Креспо?
Я невольно улыбаюсь. Надо же, главврач процитировал Бубу Касторского из «Неуловимых мстителей». Только вот вставил туда неприятное выражение, да к тому же в Бразилии на португальском говорят.
– Добрый день, – стараясь быть вежливым, отвечает Рафаэль. Но я мысленным взором уже вижу, как идальго выхватил шпагу и направил её в грудь обидчику. Ещё мгновение, и Вежновец падёт.
– Кого вы тут осматриваете? – Иван Валерьевич подходит к пациентке, – это полная женщина лет 55-ти. Она сидит на койке. – Здрасте вам, тётенька! Чем хвораете? На что жалуетесь? – язвительно интересуется у неё главврач. Хватает из рук ординатора карточку. Читает, не давая женщине рта раскрыть. – Так-так. Высокое давление, значит. Так у меня оно тоже высокое! Только я не вызываю «Скорую», а сижу дома и пью, что мне прописали!
– У неё диабет, я сделал ЭКГ, – пытается заметить Рафаэль.
– Ни к чему! – бросает ему главврач. – Таблетку от давления и в поликлинику по месту жительства!
– Но…
– Вы здесь на птичьих правах, ординатор Креспо, – грубо прерывает его Вежновец. – Мне сказать на языке вашего народа? Haz lo que te dicen o lárgate de aquí! Она не ваша мамаша, а пациентка!
Вижу, как у Рафаэля глаза становятся огромными. Он открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает, сдерживаясь из последних сил. Иван Валерьевич, хотя, и не ждёт. Развернулся и топает дальше в поисках, кого бы торпедировать своим вниманием.
Молча продолжаю наблюдать. Вежновец заходит в регистратуру.
– В наши дни в медуниверситеты стали брать понаехавших? – ворчит. – Понабрали бездарей…
– Рафаэль Креспо родился в России, он гражданин нашей страны, – отвечает ему стоящая рядом Туманова. – И ещё он лучший ординатор в нашем отделении.
– Будущее отделения под угрозой, – гнёт свою линию главврач. – Хотя, когда он получит диплом, мы уже все коньки отбросим.
Лидия Борисовна смотрит на Вежновца с вызовом. Покрывается красными пятнами, готовая броситься в бой. Понимаю: пора вмешаться. Быстро приближаюсь:
– Здравствуйте, Иван Валерьевич! – говорю ему, надевая на лицо дежурную улыбку.
Он аж пятится инстинктивно, словно привидение встретил. Но тут же берёт себя в руки. Прочищает горло.
– Наконец-то вышли на работу, Эллина Родионовна? – вижу по глазам, хочет сказать нечто ядрёное и злое, поскольку сегодня на такое заряжен, но вспоминает причину, по которой меня не было. Потому лишь жуёт губами, сдерживая гневливость.
– Как видите.
– Что ж, хорошего вам дня. Займитесь своим медперсоналом. Распустились тут, как… овцы без пастуха, – рычит главврач.
– А вы, так понимаю, пришли побыть овчаркой? – вырывается у меня. Прикусываю кончик язык, поскольку сморозила, сознаюсь. Но так захотелось его поддеть, особенно после того, как он тут всех на уши поднял и обидел кучу народа!
У Вежновца лицо становится пунцовым. Он прищуривается, глядит на меня злобно.
– Вы, доктор Печерская, следите за своей речью. А то ведь сами знаете…
– Знаю что? – спрашиваю с вызовом.
Главврач, скрипнув зубами так громко, что за метр слышно, разворачивается и уходит. Вижу, как садится в лифт и возносится на свой, видимо, этаж. Когда двери за ним закрываются, Туманова выдыхает облегчённо и осеняет себя крестным знамением.
– Слава тебе, Господи! Я уж думала, никогда не уйдёт. Замучил!
Я улыбаюсь. Как ни старался Иван Валерьевич, а лично мне настроение не испортил.
Подходит Рафаэль.
– Что он тебе сказал? – спрашиваю. – Кажется, по-испански?
– Да. Чтобы я исполнял его приказы или убирался прочь, – отвечает ординатор.
– Интересно, остался в отделении хоть кто-то, кого не пробовал оскорбить Вежновец?
– Да. Миша, санитар.
– Ну, на такого слона моська лаять побоится, – улыбаюсь, и Туманова с Креспо смеются. Да, весовые категории слишком разные: Миша два метра ростом и весит под 170 кг, а Вежновец рядом с ним мелок и жалок. «Мал клоп, но вонюч», – приходит на ум поговорка. Тут же мысленно одёргиваю себя. Всё-таки как бы ни был противен порой Иван Валерьевич, а хирург он очень талантливый.