В трюмах таких лендлизовских судов типа "либерти" переправляли в 1940-х - начале 50-х заключенных на Колыму и Чукотку. На "Красногвардейце" плыл герой этой публикации з/к Валерий Янковский
Григорий Иоффе
Сегодня, в День памяти жертв политических репрессий, я вновь обращаюсь к книгам, уже хорошо известным моим постоянным читателям. Валерий Янковский – писатель менее известный, чем другие герои этих книг, например, Варлам Шаламов или Анатолий Жигулин. Но личность столь же многострадальная и яркая. Испытав на себе все ужасы гулаговского ада, он не только сохранил себя, как человека, но и сумел в яркой художественной форме описать свою жизнь, которая многажды висела на волоске почти что в буквальном смысле…
Из книги «Литераторы – узники Севвостлага» (автор-составитель – С.И. Сущанский):
Валерий Юрьевич Янковский (28.05.1911–17.04.2010).
Родился 28 мая 1911 года в отцовском имении Седими (полуостров Янковского) под Владивостоком. В 1922 году отец со всей семьёй эмигрировал в Корею.
В. Янковский учился в японской школе, окончил харбинскую гимназию, лесной техникум. Во время войны с Японией служил в Красной Армии переводчиком с японского и корейского языков. В 1946 году был необоснованно репрессирован и, потеряв жену и сына, в 1948 году оказался на Чукотке, в Певеке. До 1955 года работал на приисках
Чаун-Чукотского горнопромышленного управления Дальстроя сначала как заключённый, позднее как ссыльный.
С 1956 по 1966 год работал лесничим Магаданского лесничества. В 1957 году реабилитирован. В 1968 году переехал во Владимир. Тогда же начал печататься в журналах «Вокруг света», «Охота и охотничье хозяйство», «Уральский следопыт», альманахе «На Севере Дальнем».
В 1972 году в Верхне-Волжском издательстве вышел сборник его рассказов «В поисках женьшеня», а затем – повесть «Нэнуни-Четырёхглазый» (1979), в издательстве «Современник» – книга «Потомки Нэнуни» (1986).
К этому добавлю информацию из книги «Волчий камень. Урановые острова архипелага ГУЛАГ»:
ЯНКОВСКИЙ Валерий Юрьевич, 1911–2010, писатель-документалист, историк и краевед, автор книг «Долгое возвращение» и «От Гроба Господня до гроба ГУЛАГа». В 1922 г. вместе с семьей эмигрировал в Корею, в первые дни войны с Японией был принят на службу в Красную Армию в качестве переводчика. В 1946 г. арестован. Отбывал наказание на Чукотке, в Чаунском районе, на прииске «Красноармейский», а затем, с 1952 г., трехлетнюю ссылку на прииске «Южный».
В книге Сергея Сущанского опубликован рассказ Янковского «Ичувеем». Здесь описана одна из его командировок в тундру уже в те годы, когда он был на поселении. Но сегодня, в День памяти, наверное, стоит обратиться к началам его трагического пути, к страницам книги «Долгое возвращение».
Валерий Янковский
«Как шли мы по трапу на борт в холодные мрачные трюмы…»
В декабре, в лютый мороз снова заговорили об этапе на Север. Отбирали по упитанности. Комиссия заставляла раздеваться догола, поворачиваться, приседать, нагибаться. Тех, на ком еще оставалось сколько-то мяса, отправляли в отдельный пустой барак. Там велели все снимать, бросать в кучу и бежать в другое отделение, где якобы выдадут «полное северное обмундирование». К этому времени многие, в том числе и я, припасли кое-какие теплые вещички. Кто поумнее, их пронес. А наивные получили и натянули на голое тело далеко не северное обмундирование: правда, новые, но очень тонкие стеганые, на подкладке с цветочками куртку и брюки, ушанку, по паре портянок и простые ботинки. А так мечтали о валенках и действительно теплой одежде! Нет, оказалось все, ты экипирован для Севера, а там как знаешь. В таком виде и загнали в трюмы большого теплохода типа «либерти» – «Красногвардеец», из тех, что нам отпускали по ленд-лизу союзники во время войны.
Эта десятитысячетонная цельнометаллическая громадина так промерзла к моменту нашей погрузки, что все борта, переборки, пол и потолок трюмов сверкали покрывшей их в палец толщиной сизой изморозью. По обеим сторонам огромных «кают» тянулись свежесколоченные трехъярусные нары из нестроганного, сырого, а потому тоже покрытого куржаком леса. На верхний ярус таких нар я и забрался с группой дрожавших, как в лихорадке, зеков, натянувших на плечи подхваченный где-то обрывок серого брезента.
Вскоре раздали пайки хлеба. Но он был так проморожен, что даже здоровые зубы были бессильны отгрызть хоть кусочек. Эти пайки оттаивали, кто как мог: под мышкой, на животе, между ног.
Наконец, зашумели дизеля, раздался гудок, теплоход вздрогнул и отчалил. Вскоре началась качка, но никто не прилег, ибо это означало замерзнуть. Мы, как воробьи, сидели плотной кучкой, глядя вниз. А в трюме бушевал блестящий бал! Замерзающие люди прыгали с нар и кружились на скользком железном полу в каком-то диком танце. Трюм сверкал в лучах электрических лампочек, а пары кружились, скользили, падали, но вскакивали и снова неслись в вихре этого трагического танца. Роскошный бал! Временами чудилось, что я слышу бравурную музыку, какой-то сатанинский оркестр.
И вдруг прямо напротив нас, видимо от качки, с грохотом рухнули наскоро сколоченные нары. Раздался жуткий звериный вой. А когда разобрали обломки, увидели на железном полу то, что осталось под ними: какие-то странные лепешки, словно раскатанные из теста фигурки-игрушки. Их вынесли на палубу и, говорят, бросили в море…
На четвертые сутки пришли в Находку, но корабль с замерзающими людьми продержали на рейде еще день, в то время как все остатки тепла были израсходованы. Наконец подошли к пирсу, бросили сходни, дали команду выходить, но бóльшая половина двигаться не могла. Несколько сот трупов поехало под сопку, а колонна полукалек тащилась от пирса уже без строя.
…Мы, серая масса, в общем покорно ждали отправки на север, но, по мере приближения этого события, начало расти членовредительство. Рубить или ломать руку или ногу все-таки крайность, да еще и наказуемая. За это тоже – статья и срок. Но существовали более тонкие, изощренные способы. Протыкали иголкой оттянутую на ноге кожу и в отверстие протягивали натертую нечистыми, обязательно после сна, зубами нитку, оставляя короткий кончик на ночь. К утру его удаляли, но нога вспухала, образовывалась флегмона. Некоторых оперировали.
Другой метод: сэкономив, в пыль растирали сахар и резко вдыхали несколько раз подряд. Вскоре открывалось кровохарканье. И еще: добыв в санчасти марганцовку, засыпали глаза, часто слепли. Я с ужасом смотрел на эти ухищрения и думал: «Боже, во все времена люди работали или грабили, добывали золото и платили тем, кто возвращает здоровье. А эти несчастные готовы платить за то, чтобы навсегда его лишиться!»
…16 июля… нас погнали в темные трюмы парохода «Степан Разин». Загнали. Разместили впритирку в четырех трюмах, оборудованных нарами… Наш черный с красной полосой на трубе «Либертос» дал прощальный гудок и отвалил от пирса многострадального порта Находка.
За пополнением зашли назад, в порт Ванино, откуда тронулись обратно по Татарскому проливу. Обогнули южную часть Сахалина и через пролив Лаперуза вышли в Охотское море. В трюмах было тесно и жарко, вскоре кончился хлеб, перешли на сухари. 200 граммов в сутки, два раза – баланда. Воду спускали в трюм в большой деревянной бочке, за нее дрались. Вернее, блатные лупили мужиков, рвавшихся к теплой, вонючей воде. Основная масса сгорала от жажды, а «аристократы» разбирали воду котелками и даже умывались. Все сидели на нарах в одном белье, обливаясь потом.
На оправку водили по высоченной вертикальной лестнице. Над бортом висел кое-как сколоченный гальюн. Под вечер я задержался в этом скворечнике. Теплоход, приглушенно гудя двигателями, ходко шел на восток, стоял полный штиль. Мы огибали Сахалин. Море казалось фиолетово-серым, справа по борту темными точками виднелись рыбачьи суденышки с желтыми огоньками, далекое очертание гористого берега, вероятно, Хоккайдо. А что если прыгнуть за борт, может, не заметят?.. Это последний шанс, потому что Чукотка – уже конец! После того, как дали 25 лет, мысль о побеге не оставляла ни на минуту. Но в этот момент отрезвил резкий, как выстрел, окрик:
– Чего там вертишься, а ну – марш в трюм!
Оглянулся. Стрелок с голубым околышем маскировался за трубой с автоматом наперевес. Ясно, что он изрешетил бы меня и в воде.
Когда покидали Ванино, все сопки стояли розовыми, – буйно цвел кипрей. И, глядя на берег, я думал, что вижу это в последний раз. Но еще увидел розоватый, бледно-зеленый берег в бухте Провидения в Беринговом море. Дальше пошли льды. Резко похолодало. Люди нацепили на себя все, что могли, в борт то и дело стучались тяжелые льдины. Когда я в редкие минуты оказывался на палубе, видел, что плывем Беринговым проливом, по коридору, среди бело-голубых льдов, в фарватере мощного ледокола «Илья Муромец». Слева виднелись голые скалистые берега Чукотки, справа, в дымке – далекий берег Аляски.
И тут поползли слухи: среди зеков нашлись моряки и радисты, они вот-вот поднимут восстание, арестуют охрану, команду и направят судно к берегам Америки. В трюмах собраны ломы и багры, все должны ждать сигнала… Но кто-то, видимо, заложил, был проведен повальный шмон, все холодное оружие изъято, зачинщиков поволокли в карцер. А голодная, холодная, дикая жизнь в трюмах продолжалась. Урки отнимали последние сухари, тряпки, избивали непокорных, проигрывали в карты награбленное барахло, а порою и собственные души.
Нескольких проигравшихся и не уплативших долг задушили на глазах у всех. Приговоренному обворачивали шею полотенцем, упирались с двух сторон ногами в плечи жертвы и тянули за оба конца, каждый к себе. Тот едва успевал вякнуть – «бра-ат-цы-ы-ы…», синел, вываливал язык и вскоре плавал в мутной воде, плескавшейся под нижними нарами.
А теплоход все шел, урча дизелями, и уже поворачивал на северо-запад, сначала в Чукотское, а потом в Восточно-Сибирское море. Мы вышли из Находки 16 июля, а прибыли в Певек 29 августа, преодолев более семи тысяч морских миль и пробыв в трюме 44 дня и ночи.
…Певек встретил белым безмолвием. Сыпал мелкий снежок. Пирс, маленькие домишки, четырех-, трех- и двухэтажные корпуса, мазанки на берегу. За поселком пологие сопки и снег, снег, снег. «Степан Разин» пришвартовался к пристани.
Бросили сходни. По качающимся доскам вереницей сошли на берег. Прошагали в колонне окраиной поселка, вступили в огороженную колючей проволокой голую зону. Начали разгребать еще неглубокий снег, ставить большие брезентовые палатки. Посредине – бочки из-под солярки, традиционные заполярные печки. Топили опилками, смешанными с отработанным мазутом. Сразу обрушились лагерные новости – «параши»: скоро начнут развозить по приискам. Самый страшный – Долина Смерти, оттуда не возвращаются…
P.S.: К последнему многоточию Валерия Янковского добавлю: говоря о Долине Смерти, он имел, по всей видимости, в виду урановые рудники Северный и Восточный в 60 км от Певека, о которых подробно рассказано в книге «Волчий камень». Прочитать ее можно в интернете, в электронной библиотеке Росатома.
Янковского участь попасть в Долину смерти миновала: он попал в этап на прииск «Южный». Там добывали олово.
И несколько ссылок на мои прежние публикации:
Бандероль из Магадана. "Кто такой Шаламов?" | Григорий И. | Дзен
Бандероль из Магадана. "Черные камни" Анатолия Жигулина | Григорий И. | Дзен
30 октября – День памяти жертв политических репрессий | Григорий И. | Дзен