Еще в постели Оля почувствовала на себе пристальный взгляд Аллы. Алла наблюдала за ней, пока Оля занималась гимнастикой, убирала постель и, наконец, спросила:
- Ольга, я слышала, у тебя был ребенок?
Оля подняла глаза на Наташу, но та сама удивленно смотрела на Аллу.
- Был,- неохотно ответила она.
- У ребенка, кажется, не было законного отца...
Оля нахмурилась.
- Ну, не было положим?
- Не понимаю! - поразилась Алла.- Как можно отдаться не зарегистрировавшись!
- Можно,- уклончиво ответила Оля.
- Да как же можно, Ольга?! - не отставала Алла.
Оля вскинула голову. Губы ее побелели.
- Не все же такие предусмотрительные,- сказала она.- Я думала, формальность ничто в сравнении с любовью.
- А теперь ты как думаешь? - заинтересовалась уязвленная Алла.
- Так же...
- Ольга, оказывается ты и сама еще ребенок. О тебе же теперь невесть что болтать будут...- назидательно говорила Алла.
Оля улыбнулась той снисходительной улыбкой, которая появлялась на ее лице, когда ей говорили явную нелепость.
- С мнением окружающих я считаюсь тогда, когда оно справедливо, когда ж оно ложно, я его игнорирую. И потом обо мне нечего сказать плохого, я всю жизнь жила искренне. Моя вина, что я не разглядела человека, так за это мне и самой стыдно. А тебе это откуда известно?
- Разговорились как-то с Лялькой, ну и порассказала она о тебе...
- С какой Лялькой?
- С Куровой. Вот завидно живет девица!
- Знаю такую,- без особого восторга отозвалась Оля.
Однако в этот же день пошла к Ляле. Что потянуло ее к девушке, которую она недолюбливала, она не знала, не отдавала себе отчета. Встретившись, они, как ни странно, обрадовались друг другу и чуть не до полночи вспоминали Свердловск, его театры, улицы, общих знакомых. Узнав, что, окончив университет, Ляля не работает, Оля удивилась.
- Чем же ты занимаешься?
- Да ничем. Живу в собственное удовольствие и занимаюсь тем, чем хочу.
- Зачем же тогда диплом?
- Дань времени. Сейчас диплом стал заменять приданое, а чем я хуже других невест? - живописно расположившись в кресле, улыбнулась Ляля.
Оля обвела глазами дорогую обстановку квартиры и почему-то с сожалением подумала об отце Ляли, которого видела лишь однажды и то мельком, и о котором в доме почти не говорили, хотя он был единственным источником благополучия семьи, но видимо мало ценимым, потому что у Ляли как-то вырвалось, что геология ничего кроме таежной ограниченности в их дом не принесла. Комфорт и вкус, на взгляд Оли несколько примитивный, если судить по этой выставке ковров, фарфора, хрусталя, по этим тонным подписным изданиям, скорее символу зажиточности, чем культуры, в дом принесла мать, бывшая сокурсница отца, всю свою жизнь посвятившая неукоснительному следованию моде. От потомственного геолога отца Ляля унаследовала только высокий рост да крупные ступни, в остальном же была повторением матери, особенно в вопросах быта, туалета и любви - практичной и эгоистичной.
- Ну, а как твои сердечные дела? - спросила ее Оля.
- А никак. Ты же знаешь, как трудно подобрать парня под мой вкус. То рост не подходит, то одевается не по моде... Ну а ты, позабыла Владимира?
- Да,- односложно ответила Оля, не склонная вдаваться с ней в подробности.
- Не смогла в руки взять,- безапелляционно заключила Ляля.- Знаешь, при известной дрессировке из мужчин получается вполне приличный вид домашних животных, предназначенных служить нам... Конечно, за парня тебе уже не выйти. Выбирай женатого. Смотри в какой семье трещина, клин туда и порядок...
Оля слушала рассеянно. "Не смогла в руки взять." Примитивно же поняла их разрыв Ляля. И потом этот "клин" в чужую, может быть счастливую семью... "Да, эмоция здесь молчит..." - думала она, рассматривая смазливое личико Ляли. Ее черные глаза были хотя и хороши, но с каким-то подавляющим сознанием превосходства, не исчезающим даже в лирические моменты, нос островат, но этот недостаток скрашивался ярким всегда густо накрашенным ртом. Она была не столь красива, сколь пикантна, знала это и не стеснялась свою пикантность подчеркнуть серьгами, кольцами, брошами и прочими атрибутами претенциозных красоток.
- Скучища. Парни даже объясниться-то красиво не умеют,- говорила она, разглядывая на своих холеных пальцах малиновый маникюр.- Пусть хоть пустое, хоть никчемное, неискреннее чувство, но ты подай его в такой красивой этикетке, чтобы сердце разомлело. А мы ведь так падки на этикетки,- впадая в мечтательный транс, признавалась она. И снова о скуке.- Бывают вечера от нее хоть на стенку лезь. Не знаю, почему меня ничто не может заинтересовать. Как бы там не было весело, а мне все скучно. Надеюсь, ты меня понимаешь.
"Нет, этого мне не понять. У меня бывает горе, радости, трудности, неприятности, у меня, наконец, бывают изводящие сомнения, но у меня никогда не бывает скуки. Это чувство мне совсем незнакомо. Для него у меня просто не хватает времени и вряд ли когда-нибудь хватит. Я уже живу в страхе чего-то не доделать, не успеть, а тут избыток времени, бессмысленное растранжиривание его, преступное самоубийство, от природы ведь очень неглупой девушки,"- думала Оля и, несмотря на поздний час и уговоры матери Ляли остаться ночевать, ушла домой. При встрече с такими девицами ей хотелось кричать: "Человек за бортом!" К тому же нечуткая Ляля разбередила рану Оли, возвратив остроту переживаниям. И как всегда в возбуждении ее охватила спасительная жажда творчества. Она словно бы возносила ее над житейскими тревогами, вознаграждая за них плодотворностью взволнованного состояния. "Сколько носились с этой Лялей в университете, как же, вундеркинд: с шести лет учится, бренчит на пианино, лепечет по-французски, наизусть шпарит чуть не всех современных поэтов, понахваталась верхов, а для чего? "Дань времени"! Да что такая смыслят о нашем героическом времени, не способная даже понять, что она его обременительный балласт? Всех этих налетевших и экспромтом выраженных мыслей Оля не могла не прочитать хотя бы Наташе. Но Наташа была деликатным, уступчивым критиком. И Олю тянуло к Вале. Внешне игнорируя ее замечания, она нуждалась в ее одобрении или, на худой конец, в мотивированном возражении, короче, в чем-то, что до озарения напрягло бы метущуюся мысль.
- Чего опять задумалась? - спросила Валя, уже начавшая отличать ее "творческие потуги" от нормального состояния. Она их так неуважительно и окрестила.
Оля посмотрела на нее, раздумывая, ответить или нет, и промолчала, все равно натолкнешься только на колкость.
- Все творческие мысли одолевают,- не унималась Валя.
- Мне от твоей иронии столько же пользы, сколько от безразличия других,- с неожиданной обидой сказала Оля.
И от того, что она отнеслась к ее замечанию не равнодушно, Валя победоносно заметила.
- Проняла-таки я тебя!
- Если все время поджигать и сырые дрова загорятся...
- А ты все-так долго держалась.
- Это нетрудно,- пояснила Оля.- Неужели ты не можешь понять, что твое дешевое острячество уже порядком надоело.
- А что я могла сказать, если еще не читала,- растерявшись от столь неожиданного отпора, оправдалась Валя.
- Так почитай, чтобы не зубоскалить беспредметно,- предложила Оля, и сразу Валя для нее, как и всякий, кому она доверяла свои мысли, стала всем.
- Ну как, ничего? - с тревогой спросила она, когда та дочитала главу.
Они сидели в скверике у оперного театра.
- Ничего. Бывает и хуже,- поднимаясь со скамьи, улыбнулась ее простодушному вопросу Валя, однако через несколько шагов задумчиво произнесла.- Ну предположим, основным пороком человечества является мещанство. Замахивались на него и Маяковский и Горький и другие, а оно продолжает существовать...
- Да, но уже не так нагло,- возразила Оля.- Оно уже маскируется и наша цель разоблачать его.
- Ну-ну, попробуй,- засмеялась Валя. Однако, впервые серьезно заговорив с Олей о творчестве, она поняла, что Оле свойственны сомнения и может даже больше, чем другим, потому что о Леониде Оля сказала:
- Уж очень рано сами себя признаем... Я хоть и шучу, что я талантлива, но я хоть сама знаю, кто я... А другие ведь и сами заблуждаются...
- Я и тебя к таким относила...
- Знаю,- сказала Оля.- И знаю почему. Скажи, Валя, почему восхищаются начинаниями в любом деле, а дерзания в литературе принимают за дерзость?
- Потому что это заявка на высокий интеллект.
- Стремление к нему не так уже предосудительно... Но главное не это, а другое: до каких пор писательский труд будут считать чем-то необыкновенным? Ведь сознание его исключительности только мешает работать.- Оля любила свой труд, но не превозносила его над другими. Она прониклась уважением к труду вообще и то, что подсмеивались над ее склонностью к писательскому труду, удивляло ее.
- Оля! Оленька! - услышали они и обернулись.
Их догоняла девушка в меховой шубке из какого-то мелкого зверька с развевающимися хвостиками. Оля остановилась. Валя пошла к троллейбусу.
Оля давно не видела Лялю, уже позабыла о ней, и эта случайная встреча не обрадовала ее. Ляля улыбалась, одной рукой поправляя меховую шапочку, другой тормоша Олю, видимо, выражая этим свою радость. А Оля молчала с недоумением рассматривая ее экстравагантный наряд.
- Ну как, ты, наконец, избавилась от своей скуки? - спросила она, чтобы только не молчать.
- Нет,- созналась Ляля,- наряжаюсь, развлекаюсь, а она, проклятая, грызет. Хоть бы потоп, хоть бы пожар всемирный что ли...
- Да, скучно ты живешь,- согласилась Оля,- ни цели у тебя, ни мечты.
- Ах, Оленька, не забывай, что мы только прекрасный пол и что все мечты наши, к сожалению, разбиваются о детскую колясочку. Хорошо еще, что ты этого избежала... Да, между прочим, твоя неизменная покровительница Елизабет,- Ляля интригующе помолчала,- что-то уж очень настойчиво интересуется, где ты... Приходи, я прочту это место. Чего не заходишь?
- Все времени не хватает,- краснея от пронзившей ее догадки, что до переписки с Куровой Лиза могла снизойти только после настойчивых просьб Владимира, разыскать ее.- Не знаю, куда оно у меня уходит,- стараясь скрыть волнение произнесла она.
- А ты приходи сегодня вечером, выясним,- лукаво предложила Ляля.
Лиза была сокурсницей Ляли. Тоже детдомовка она постоянно заботилась о своей непрактичной подружке и необъяснимый для нее разрыв Оли с Владимиром восприняла трагически. Ляля сразу же разгадала сложную подоплеку неожиданного Лизиного послания и забавлялась вполне понятным ей волнением Оли не без злорадства. Годом раньше Лизка привела эту безродную в ее свердловский салон, из которого та в первый же вечер увела Владимира...
Снова сама не зная почему, вернее уже зная, но все еще не решаясь признаться себе в том, что к Ляле ее тянет нить связующая с прошлым, Оля пошла к ней и попала на вечеринку. Ляля встретила ее в вишневом панбархатном платье, декольтированном по-вечернему. Брови подведены, губы накрашены, в разрезе их в приветливой улыбке засверкали зубы. Все в ней было подчеркнуто, все брошено в глаза, кроме ног, большеватых даже для ее роста и поэтому обутых скромно. Нельзя сказать, что Ляля себя не знала...
Приподняв портьеру, она торопливо представляла своих гостей.
- Вот тот высоченный, что пошел в мою комнату, пишет дрянные стихи, целует ручку с грацией дрессированного бегемота, а в общем из тех, о ком говорят: "славный малый". Тот, что у стола, пожалуй, самый оригинальный из них. Прелестный мальчик, ангельское лицо, тонкое, словно светящееся - аристократическая красота. Ничего кричащего, как раз в твоем вкусе. Те двое, что сидят на диване, неразлучные друзья. Мы остроумно прозвали их: "два цуцика из промкомбината". К девицам присмотрись сама.
Но Оля даже и не присматриваясь поняла, что подбор друзей Ляли производился отнюдь не по интеллектуальной шкале, о чем говорили добротные костюмы молодых людей и платья девушек, отличавшиеся больше дороговизною, чем вкусом. Здесь были люди или состоятельные или отпрыски таковых, имущественный ценз которых определялся отнюдь не шутливым студенческим каламбуром, гуляет по свету душа без гроша и даже без трубки в кармане. Здесь прожигали жизнь, когда в стране она еще только-только налаживалась, когда в ходу были еще продовольственные и промтоварные карточки, на столе Ляли марочные вина и небывалые по времени закуски, приобретенные уж никак не на трудовую копейку всех этих прощелыг...
Оля прошла в комнату. На ее приветствие "два цуцика из промкомбината" галантно раскланялись, а "прелестный мальчик с аристократической красотой" сказал, беззастенчиво оглядывая Олю.
- Здрасте, если не шутите.
Великолепно обходились здесь расхожими остротами и остальные. Единственно свежим было лишь то, что линду называли "смерть подметкам". Но удачное выражение выкрикивали так часто, что и оно скоро приелось.
В прихожей стукнула дверь. Ляля вышла на стук, и Оля услышала игривый голос.
- Все уже в сборе?
- Есть даже новые, Эра.
- Кто-о?! - заинтересованно протянула пришедшая.
- Да студентка университета,- чтобы охладить вспыхнувшее было любопытство, поспешно ответила Ляля, но давая понять, что и она хоть чем-то интересна, добавила.- Детдомовка, между прочим...
- Любопытно...
Оля, стоявшая поблизости, подняла голову и на приветствие вошедшей ответила сдержанным кивком. Та свысока, но внимательно, осмотрела ее и весело обратилась к собравшимся.
- Вы уже подшофе! Ну киряйте, киряйте, балбесики!
- Э-эра! - укоризненно протянула Ляля, давая понять, что она и сама удивлена этой смесью манерничания французским с уличным жаргоном...
Но Эра, видимо, привыкшая здесь чувствовать себя свободно, рассмеялась.
- Ах, сегодня необходимо соблюдать моветон...
- А, может быть, наоборот, бонтон,- поправила ее Оля.
Почему-то к этой самонадеянной посетительнице Лялиного салона, в платье отделанном норкой, у нее сразу появилась неприязнь. Захотелось поставить ее на свое место.
Когда сели за стол, Эра очистила яйцо и, посыпав солью, начала есть. Оля взяла нож, коротким ударом разрезала яйцо пополам и стала ложечкой есть из скорлупок.
Эра решила свести эту безмолвную пикировку к шутке и, смеясь, сказала:
- Яйцо могло быть всмятку, и вы рисковали облить свое шикарное платье...
Платье Оли "шикарным" отнюдь не было и поэтому особа посмевшая указать ей на это получила добавочную порцию поучения.
- Яйца к столу не подаются всмятку. Это делается только по особому заказу...
Оля никогда не козыряла знанием этикета, чаще не придерживалась его, но сейчас она защищала честь своих сверстников по детскому дому, всю жизнь с настойчивостью и терпением приобщающихся к культуре.
Раздались звуки фокстрота. Парень с "аристократической красотой" пригласил Олю.
- Не танцую,- отказалась она.
- По наружности этого не сказал бы...
- К сожалению, наружность обманчива,- усмехнулась Оля и, сердясь от того, что он не понял ее намека, засобиралась домой.
- Так рано?! - изумилась Ляля.- Ведь мы же еще послания Елизабет не прочли... Оставайся. Или ты уже соскучилась по своим студенческим вахлакам.
- У "студенческих вахлаков", между прочим, интеллекта немного побольше...
- Сомневаюсь,- хохотнула Ляля, и приблизив свое белое лицо к бледному лицу Оли, свистящим шепотом добавила.- Но даже если и "побольше", то превращение этого сомнительного богатства во что-то существенное, дело очень и очень далекого будущего...
- Что же, довольствуйся "существенным",- посоветовала Оля, спеша скорее вырваться их этих стен. Ей было горько от мысли, что еще есть люди, которые за бортом общественной жизни, и что их еще набираются целые компании. Компании, похоже, благословляемые на это пустопорожнее времяпровождение родителями. До этого открытия Оля все удивлялась, почему ни в Свердловске и ни здесь мать Ляли не присутствовала на этих вечеринках. А тут вдруг поняла, что мать не беспокоилась за дочь, потому что Ляля была еще трезвее ее, если не старше... Не опаснее... Та искалечила жизнь одному - отцу, с Лялей двоим. Зато воспитанная ею Ляля обладала самоуверенностью уже не способной мириться с иной психологией и окружающих. Ее разносторонние поверхностные знания в сочетании с честолюбием и эгоцентризмом были уже особенными знаниями, знаниями уподобляющимися ходовому товару: из них Ляля намеревалась извлечь и положение, и поклонение, и роскошь. На меньшее она не согласится, потому что из ее души замшелою мещанкой матерью, как злейшими компрачикосами была вытравлена духовность. Мать с самого детства уродовала дочь, воспитывая в ней классическую потребительскую сущность...