Глава 4
– Инфузор готов, я вошла, – быстро сказала доктор Мария, продолжая спасать жизнь Евгения.
– У неё язва желудка? – высказала предположение Осухова.
– Воспаление из-за вдувания через мешок, – ответила доктор Званцева.
– У пациентки могла быть скрытая язва, – упрямо заметила Наталья Григорьевна.
– Жидкость пошла, – сообщила медсестра.
– Предупредите операционную. Зачем делали вентиляцию? – поинтересовалась Осухова.
Мария, ошарашенная происходящим, ничего не ответила. Она только смотрела на бледное лицо девушки и думала о том, как бы сделать, чтобы с той всё было в порядке.
– Анафилаксия, – сказала медсестра.
Осухова назначила препарат.
– Всё верно, – согласилась Мария. – У неё аллергия на пенициллин.
– Родственники? – задала Наталья Григорьевна новый вопрос.
– Здесь никого нет, – ответила медсестра, но Осухова не от неё ждала ответа. – Синус на мониторе.
– Маша! – позвала старшая коллега, заставив Званцеву встрепенуться.
– Что?
– У девушки здесь есть родственники?
– Спросите Достоевского, – ответила Мария, по-прежнему пребывая в очень нервозном состоянии.
Спустя непродолжительное время доктор Званцева оказалась в анатомическом зале и молча, сцепив до боли пальцы, наблюдала за тем, как хирурги пытаются спасти жизнь Евгении.
– Поле сухое, – заметила Осухова.
– Противошоковое подняли до 20, – сообщил анестезиолог.
– Кровопотеря?
– Незначительная.
Наталья Григорьевна продолжила раздавать распоряжения. Она назначила несколько препаратов, прежде чем операционная медсестра вдруг не произнесла громко:
– Тахикардия!
Мария ощутила, как по спине пробежали мурашки. В памяти пронеслось, что это тахикардия – это состояние, при котором частота сердечных сокращений увеличивается до 100 ударов в минуту и более. То есть сердце начинает трепыхаться, как отбойный молоток, и это показатель серьёзной проблемы.
– Реанимационный набор, – сказала Осухова. – Заряд 200.
– Пульса нет. Делаю массаж, – произнёс ассистент, один из ординаторов отделения.
– Адреналин! – скомандовала Наталья Григорьевна.
– Есть заряд. Руки!
– Убрали.
Тело девушки дёрнулось от удара током.
– Ничего, – проверил анестезиолог монитор.
– Заряд 300.
– Адреналин введён, – сообщила операционная медсестра.
– Есть заряд. Руки!
– Фибрилляция, – всё так же спокойно сказал анестезиолог.
– Чёрт! – выругалась Осухова. – 360! Она молодая. Должна ожить!
Мария смотрела на происходящее внизу и глазам своим не верила. Как?! Как могло такое случиться, что от простой аллергической реакции эта девушка прямо на её глазах умирает, и хирургическая бригада ничего не может с этим поделать?! Доктор Званцева чувствовала, как на плечи и голову, словно тяжёлое ярмо, давит груз вины. Это ведь она вколола Евгении антибиотик, не спросив про возможную аллергию. Хотя что проку? Девушка и сама могла не знать про это! Сколько людей живут и представления не имеют, на что у них аллергия!
Полчаса спустя доктор Званцева спустилась в отделение. Зашла в регистратуру, остановилась напротив стеллажа. Машинально взяла чью-то карточку и замерла. Если бы сейчас кто-нибудь спросил её, что она чувствует, то даже ответить не смогла бы.
– Доктор Званцева здесь? – послышался голос Вежновца, и Мария дёрнулась всем телом, словно по нему пробежал разряд электрического тока.
– Да, была тут. Мария Васильевна! – позвал её Достоевский.
Врач сунула карточку обратно и вышла.
– Слушаю, Иван Валерьевич, – спросила голосом человека, которого вывели на расстрел и вот-вот огласят приговор, из которого он узнает, что последнее прошение о помиловании было отклонено, а значит – впереди только холодная могила.
– У вас всё нормально? – поинтересовался Вежновец. – Выглядите как-то… не очень.
– Да, всё… хорошо, – Мария с трудом проглотила нервный ком, застрявший в горле. Жутко хотелось пить.
– Собственно, я что пришёл… Как там поживает Эллина Родионовна? Вы ведь её лучшая подруга, не так ли? – поинтересовался главврач. Он старательно делал вид, что спрашивает так… скорее, ради простого любопытства, чем из реального желания узнать. Но, если бы Мария не была так сильно погружена в свои полные драматизма мысли, заметила бы, что интерес у Вежновца очень искренний. И не профессиональный, а мужской.
– У неё всё… хорошо, – ответила Мария. – Она скоро выйдет на работу и всё сама вам расскажет.
– А есть что рассказывать? – поднял бровь главврач.
– Наверное, – сказала врач.
Вежновец кивнул и отошёл в сторонку, замер на одном месте с телефоном. Весь его вид теперь показывал, что он не просто так здесь застрял.
– Вы кого-то ждёте? – вежливо поинтересовался администратор.
– Леонид Максимович Черняховский обещал приехать минут через пять, – ответил главврач таким тоном, словно каждый день видится с заместителем председателя Законодательного собрания Петербурга.
По коже Марии пробежали мурашки. Она вышла из регистратуры. Остановилась у входной двери. Через несколько мгновений она открылась, и внутрь вошёл Черняховский. Вежновец двинулся приветствовать его, но Мария опередила руководство:
– Простите, Иван Валерьевич, – сказала, глянув на обалдевшего от такой наглости главврача. – Дайте нам минуту. Очень нужно.
Вежновец нервно дёрнул головой. Мария подошла к Леониду Максимовичу.
– Доктор Званцева? – слегка удивился чиновник. – Вы вся дрожите. Что случилось?
– Я звонила вам в приёмную…
– Мы с губернатором задержались на объекте.
– Я отправляла сообщения!..
– Успокойтесь, – попросил Черняховский.
– Вот почему мы ведём карты! – почти выкрикнула Мария сдавленным голосом.
– Мы можем где-нибудь...
– Перед инъекцией мы смотрим в историю болезни!
Леонид Максимович остановил врача, взяв за предплечье. Потом осмотрелся и повёл за собой к кабинету завотделением. Он был закрыт, но зато рядом никого не оказалось.
– Тихо, тихо, прошу вас, – сказал Черняховский, глядя Марии в глаза.
– Вы знаете, что она умерла? – стараясь не расплакаться, произнесла доктор Званцева. – Евгения умерла. У неё случился шок, и дыхательные пути закрылись.
Лицо чиновника изменилось, посерело. Глаза расширились, он стал смотреть по сторонам, видимо пытаясь осознать услышанное. В этот момент подошёл, видимо не выдержав одиночества и съедаемый ревностью, – подчинённая посмела его опередить! – Вежновец.
– Леонид Максимович! – расплылся он в широченной улыбке.
– Иван Валерьевич, – ответил чиновник с такой же искусственной миной на лице. – Я рад вас видеть. Выражаю вам искреннюю благодарность за то, что не закрыли отделение…
– Да, я в курсе, – перебил его Черняховский. – Доктор Туггут прекрасно разъяснила ваши нужды.
– Она наш парламентарий, – похвалил её Вежновец.
– Иван Валерьевич, у нас тут небольшой разговор с Марией, вы не оставите нас?
– Да-да, конечно, – скуксился главврач, отходя в сторону.
– Так что случилось?! – нервно поинтересовался чиновник у Званцевой.
– Дыхательные пути закрылись, но ей качали воздух. Желудок раздулся и прорвался. Представляете?
– Господи… – проговорил Черняховский.
– Её всё равно интубировали. Из-за этого желудок раздулся. Разрыв в желудке вызвал септический шок… – Мария говорила, не в силах остановиться.
– Успокойтесь, – потребовал Леонид Максимович. Он осмотрелся. Увидев рядом помещение с надписью «Перевязочная», прошёл туда, заглянул, а потом буквально затащил за собой Званцеву и закрыл дверь.
– Она пришла к вам на укол, верно? – уточнил.
– Инъекция антибиотика и вызвала анафилаксию! – нервно подтвердила Мария.
– В медицине случается неожиданное.
– Неожиданное?! Я не спросила, есть ли у неё аллергия. Мы всегда спрашиваем, но у нас есть карта, чтобы знать, что мы правильно лечим пациента.
– Вы могли спросить, но это не спасло бы её, – спокойно заметил Черняховский.
– Я бы дала ей что-нибудь ещё, а лучше вообще ничего!
– Я сказал ей об инъекции антибиотика до того, как она обратилась к вам. Женя не сказала, что у неё аллергия, она сама не знала. Это случилось бы при любом лечении.
Чиновник помолчал, потёр устало глаза, сняв очки.
– Хорошо. Данных об уколе нет. Уже слишком поздно, – произнёс он.
– Мы можем сказать правду, – предложила Мария.
– Больше никто не знал?
– Пока нет.
– Евгения не говорила обо мне?
– Боже ты мой! Она мертва! – воскликнула врач, видя, как Черняховский думает лишь о том, как спасти свою шкуру.
– Я знаю.
– Леонид Максимович, она умерла!
– Мне тяжелее, чем вам.
– Чушь! Она поверила, что наградила вас сифилисом.
– Не говорите, что мне всё равно! – возмутился чиновник. – Это не так! Отнюдь. Но я должен знать, о чём знают люди. Да, это эгоизм. Я должен защитить себя. Но я должен защитить и вас, и эту клинику, и десяток других.
– А защитить свою коллегу, свою любовницу?..
– Маша, вы ни в чём не виноваты. Понимаете? Это не ваша вина, – заявил Черняховский. – Но если вы заявите иначе, с вами поступят соответственно, и проиграют все. Абсолютно все.
Званцева перевела дыхание.
– Скажите, Мария. Она что-нибудь сказала обо мне? – снова спросил чиновник.
– Не волнуйтесь, она солгала ради вас. Она любила вас. А я убила её, пытаясь скрыть это для вас. Прощайте, – после этого Званцева вышла из перевязочной. В душе у доктора творился настоящий хаос. Ей до жути хотелось прямо сейчас позвонить Элли и наброситься на неё с обвинениями. Ведь всё это началось с неё! Помогла, называется, бюрократу скрыть следы своего служебного романа! И это же он, Черняховский, на самом деле корень зла. Заразил несчастную помощницу опасной болезнью, а потом всё на неё же и свалил. Бедная девочка! Она умерла с уверенностью, что сама стала источником инфекции.
«Хотя кто знает, что творилось в её личной жизни? – вдруг подумала Мария. – Может, на этой Евгении пробы ставить было негде, а я тут расстраиваюсь из-за её заболевания и остального! Мне вредно нервничать», – доктор стиснула челюсти. Сходила в туалет, умылась, затем в ординаторской поправила макияж. Несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула. Выпила кофе с молоком и вернулась к работе.
Она пришла в регистратуру, и её сразу попросили помочь Рафаэлю. В палате он осматривал, – вернее, пытался, – годовалого малыша, который сидел на коленях у мамочки и истошно ревел.
– Тихо, Мишенька, тихо, мой хороший, – уговаривала его мамочка, но ребёнок не унимался. Испанец никак не мог добраться до его правого ушка, подозревая отит.
– Когда они плачут, барабанная перепонка краснеет, и инфекция незаметна, – пояснила Мария.
Рафаэль, чтобы хоть как-то утихомирить маленького пациента, взял перчатку, надул и протянул ему.
– Мишенька, смотри, какой шарик! – показала мамочка. Мальчик ухватился за новую игрушку и перестал лить слёзы.
Званцева одобрительно кивнула. Она хотела подсказать ещё, но появилась медсестра:
– Мария Васильевна, девушка с травмой глаза начинает слепнуть.
Врач задумалась на секунду. Какая девушка… ах, ну конечно! Алика! Пока доктор шла к ней, то надеялась, что пациентка не устроит очередную истерику. Слышать её гневные вопли снова ужасно не хотелось.
– Почему я ничего не вижу? – первое, что плаксиво спросила Алика, когда Мария вошла в палату.
– Замри, – строго потребовала Званцева. Осмотрела и сделала вывод: – Гематома давит на зрительный нерв.
– Я ослепну? Что со мной?
– У тебя за глазом скопилась кровь. Мы откачаем её, – это ответила Наталья Григорьевна, которая вошла сразу за Марией.
– Как?! – вскрикнула пациентка.
– Через надрез.
– Вы будете резать мне глаз?! – Алика была готова взорваться в очередном приступе психоза.
– Только кожу.
– Не надо этого делать!
– Чем дольше ждём, тем более вероятна слепота, – пояснила Осухова. – Хочешь ходить, как старик Пью?
– Какой ещё Пью?! – почти заорала Алика.
– Поколение тиктокеров, блин, – хмыкнула доктор. – Ни черта классику не читают. Да вообще ничего.
– Ну не режьте мне глаз. Ну пожа-а-алуйста-а-а! – заревела пациентка.
– Алика! У нас нет выбора! – рявкнула на неё Осухова.
В палату вошла Тамара Борисовна. Видимо, стояла снаружи.
– Мама! – крикнула ей пациентка.
Наталья Григорьевна и Мария, вспомнив, как девушка орала на родительницу, требуя выкинуть её из палаты, одновременно усмехнулись. «Как всё хорошо, так «пошла вон отсюда», а как прижало, так “мама”», – подумали обе. Званцева сказала медсестре, чтобы та ввела пациентке обезболивающее.
– Я здесь, дочка, – спокойно ответила Тамара Борисовна.
– Пожалуйста… – продолжила умолять девушка, но врачи стали не её слушать, а продолжили выполнять свою работу.
«Они тебе верят. Они должны доверять тебе. Ты доктор. Ты лучше знаешь. Но я не знаю. Я сделала укол пациентке, и чем всё кончилось. Трудно не проникнуться отвращением к себе, к системе, ко всем, с кем работаешь. Даже к тем, кому ты должна помогать», – печально думала Мария, пока доктор Осухова делала пациентке крошечный разрез во внешнем уголке глаза, чтобы убрать гематому. Когда она надавила пальцами, Алика хныкнула.
– Терпи! – строгим голосом потребовала Наталья Григорьевна. Ей потребовалось ещё несколько секунд, чтобы закончить.
– Доктор Осухова, у нас проблема, – позвали её.
– Зашьёшь? – спросила она Званцеву.
– Идите, – кивнула Мария и обратилась к Алике: – Сколько пальцев?
– Два, – всё ещё плаксиво, но уже с большим оптимизмом в голосе ответила пациентка.
Вскоре Мария уже наносила швы.
– Сколько я уже в больнице? – спросила Алика.
– Несколько часов. Если кровотечения не будет, вскоре пойдёшь домой.
– Мать хотела, чтобы я ослепла, – заметила девушка с надрывом в голосе.
– Не пори чушь, – сказала Мария. – Пока мы оперировали, она держала тебя за руку.
– Десять минут не исправит десяти лет.
– Десяти лет чего? – спросила врач.
– Её ненависти. Она ненавидит меня, – упрямо сказала пациентка.
– Я видела другое, – покачала Званцева головой.
– Я тоже её ненавижу, – упрямо сказала Алика.
– Я видела, как испуганная девочка звала свою мать, и та пришла.
– Она не позволит мне вернуться домой, – проворчала девушка.
– Спроси её.
– Я не могу.
– Лучше быть избитой на улице?
– А может, вы?
– Что?
– Спросите.
Мария задумалась и ответила:
– Я попробую.
В палату постучали. Заглянул Данила. Робко улыбаясь, сказал:
– Маша, можно тебя?