Глава 5
У Марии после всех переживаний так мало осталось душевных и физических сил, что она лишь молча кивнула, поднялась и вышла из палаты. Данила мягко взял её за руку и повёл за собой. Врач безропотно пошла за ним, даже не спрашивая, что ему понадобилось. Слишком тревожно ей было сейчас на душе. Мысли о несчастной Евгении не покидали. «А ведь ещё предстоит вскрытие. Тогда окажется, что девушка болеет сифилисом давно, но обратилась только теперь. Не покажется ли это странным?» – думала Мария, а по сути занималась тем, что накручивала себя только сильнее.
Меж тем доктор Береговой завёл её в ординаторскую. Закрыл за собой дверь на ключ. Потом подошёл к Марии, взял её за обе руки и сказал, глядя в глаза:
– Милая. Прости. Я был неправ и повёл себя ужасно глупо. Я безумно рад тому, что у нас будет малыш, и мы обязательно поженимся, чтобы у него была счастливая полноценная семья.
Не дожидаясь ответа невесты, у которой от волнения задрожал подбородок, и слёзы были готовы вот-вот пролиться, Данила вытащил из кармана белого халата алую бархатную коробочку. Раскрыл её и протянул невесте:
– Это тебе, любимая.
Он с интересом наблюдал за тем, как расширяются глаза Марии. Ещё бы! В них теперь отражались, помимо жениха с коробочкой, маленькие сверкающие камешки – бриллианты, искусными руками ювелира вставленные в серёжки. Пока у доктора Званцевой перехватило дыхание от вида такой красоты и ощущения заполнившего её сердце счастья, Данила осторожно взял одну серёжку, встал с правого бока от невесты и надел подарок. Сделать это было нетрудно: уши у Марии проколоты с детства, и последнее время серьги она не носила – прежние, сплошь серебряные, ей надоели, а покупать новые она не спешила. Ведь дело шло к свадьбе, а поскольку оба люди самостоятельные, требовалось копить.
Теперь же, в глубине души понимая, что Данила пошёл на второй (после решения жениться) самый серьёзный поступок в своей жизни, – видимо, совсем отказался от мечты стать байкером или отодвинул её на много лет, – Мария растаяла, словно Снегурочка на ярком весеннем солнце. Тут же позабыла всё, что наговорил ей жених, и когда он надел ей обе серёжки, кинулась к зеркалу – любоваться. Это занятие так её увлекло, что она на несколько минут позабыла обо всём, погрузившись в облако радости.
Доктор Береговой наблюдал за этим и сам светился от счастья. Видеть любимую женщину в таком прекрасном настроении, – что может быть лучше для влюблённого мужчины? А в этот момент Данила тоже летал на седьмом небе. Правда, исподтишка, где-то совсем в глубине души, покусывала мышка обиды: «Как же это так? Мотоцикл-то теперь неизвестно когда будет…» Но врач её не слушал. Беременную невесту переполняют эндорфины, а для растущего внутри неё плода это даже очень хорошо.
– Маша, – тихо позвал Данила. – Я пойду, работать надо.
Званцева вместо ответа подскочила к жениху и звонко поцеловала.
– Я тоже.
Они вышли из ординаторской и направились каждый в свою сторону.
– Доктор! Помогите! – с Мишенькой в руках навстречу Марии выскочила из палаты его мама. – Он перестал дышать! – в её глазах вместе со слезами плескался ужас. – Пожалуйста, помогите!
– Что?! – воскликнула Званцева и крикнула на всё отделение. – Креспо! Быстро сюда!
Рафаэль примчался быстрее ветра. Они вместе уложили малыша на койку. Тот смотрел на них широко распахнутыми от страха глазами.
– Он укусил шарик, – произнесла мамочка, сцепив пальцы перед собой так сильно, что те побелели.
– Аспирация? – спросил Рафаэль.
– Похоже на цианоз. Мешок и кислород, – потребовала Мария.
– Он укусил шарик и не стал дышать! Пожалуйста, помогите! – продолжила умолять перепуганная мамочка.
– Инородное тело, – спокойно произнесла Званцева, осматривая малыша, который начал отключаться.
– Трудно вентилировать, – произнёс испанец.
– Гортань закрыта. Набор для детской интубации!
– Насыщение 81%, – произнесла медсестра.
– Пожалуйста, сделайте что-нибудь! – выкрикнула мама ребёнка.
Мария взяла ларингоскоп, погрузила в рот малыша. Потом взяла у медсестры изогнутый зажим. Стала осторожно погружать внутрь, но при этом отвернулась.
– Видите что-неудобь? – тревожно поинтересовался испанец.
– Тут важно… не видеть… – произнесла Мария, потихоньку двигая инструментом. Теперь она ориентировалась не на зрение или слух, поскольку оба эти чувства теперь были бесполезны. Её опорой стали тактильные ощущения.
– Что-то есть… – задумчиво произнесла она. Закусив нижнюю губу, аккуратно потянула. Раздался шлепок, и доктор вытащила из гортани мальчика кусок «шарика» – надутой испанцем перчатки. Это был кусочек одного из пальцев, который ребёнок случайно вдохнул. Едва предмет оказался снаружи, малыш сделал глубокий вдох, а потом громко заревел.
– Кислород растёт, – изумлённо произнёс Рафаэль.
– Ой, мой хороший! Мишенька, солнышко! – мать взяла малыша на руки, стала целовать в щёки, прижимать к себе.
Мария надела стетоскоп, стала слушать мальчика. Он, ощутив на себе прикосновения инструмента, вдруг успокоился, давая доктору возможность как следует послушать. Чтобы не слушать благодарности юной мамочки, которые были готовы прорваться из неё потоком, и предоставив честь получить их сполна Рафаэлю, Мария вышла из палаты. Пусть испанец купается в лучах славы. Ему полезно, как начинающему.
Она прошла по коридору и увидела мать Алики. Тамара Борисовна явно собиралась уходить.
– Вы куда? – удивилась доктор.
– Домой.
– Но как же ваша дочь?
– Останется здесь. Потом за ней заедут из интерната. Заберут туда.
Мария удивилась такому отношению. Но разве они совсем недавно, во время операции, не были похожи на настоящую семью? Разве общая проблема их не сблизила?
– Подождите, Тамара Борисовна. Но вашей дочери нужна стабильная атмосфера, – попыталась образумить её врач.
– Она сама нестабильна, – с вызовом и обидой в голосе ответила женщина.
– Почему же? Это ваша дочь. Вам нет до неё дела?
Тамара Борисовна обиженно поджала губы.
– Вы думаете, я впервые должна принять такое решение ради Алики? Увы, но это совсем не так! – сказала она.
– А если она хочет домой? – спросила Мария.
– Сейчас ей страшно. Ей больно. Но что будет, когда дома всё начнётся заново?
– Старайтесь.
– Я старалась. Тысячу раз. Может быть, я плохая мать, но я так больше не могу… – она помолчала и спросила: – У вас есть дети?
– Нет.
Тамара Борисовна посмотрела в сторону. Тяжело вздохнула и сказала:
– Они такие хорошие, когда маленькие. Три годика, четыре, пять… Пока в них нет ненависти.
С этими словами, ничего больше не сказав, она просто ушла. Мария, устало вздохнув, пошла в ординаторскую выпить кофе. Там сидел понурый Рафаэль. Увидев старшую коллегу, начал оправдываться:
– Я хотел успокоить малыша. Ну, перчаткой, шариком…
– Не беспокойся.
– Он мог умереть, – печально произнёс испанец.
– Да, но он не умер, – Мария подошла к парню, похлопала по плечу. – Знаешь, Рафаэль, я так тебе скажу. За долгое время ты лучший из ординаторов, что были здесь. Нашей клинике повезёт с тобой, – она улыбнулась ему, налила себе кофе и села в сторонке, задумчиво теребя то одну новенькую серёжку, то другую. Прикосновения к ним отдавались в сердце теплом.
Потом она вернулась в регистратуру. Достоевский снова включил телевизор, без которого, видимо, работа была ему в тягость.
– Все в Законодательном собрании Санкт-Петербурга скорбят по кончине моей помощницы, Евгении Малаковой, – на экране возникло лицо Черняховского, и у Марии при виде него чаще заколотилось сердце. – Она была умной и энергичной девушкой, подававшей большие надежды в сфере государственного управления и связей с общественностью… И хотя её постигла внезапная трагическая смерть, её дух будет жить во вкладе в социальные программы и в тысячах людей, которым она помогла, распространяя важную информацию о нормативно-правовой деятельности Заксобрания. Наши мысли обращены к семье Евгении, её многочисленным друзьям, ко всем, кого затронула эта неизбежная трагедия…
Мария вернулась в ординаторскую. Переоделась и пошла домой.
На следующее утро она неслась на работу, почему-то решив, что именно сегодня вернётся Элли из своего отпуска, и можно будет многое обсудить, услышать её совет, и тогда всё прояснится… Но когда примчалась и посмотрела на календарь в регистратуре, поникла: Печерская приедет только завтра, а пока придётся снова работать без неё…
День обещал быть обычным, если бы прямо после планёрки, которую привычно провела Туманова (Туггут это дело с удовольствием спихнула на Лидию Борисовну, поскольку сама терпеть не могла вникать в болезни и судьбы пациентов), случилось нежданное происшествие. В отделение примчался Вежновец. Нервный такой, словно разом выпил пару литров энергетика, и теперь каждая клеточка в его организме была готова взорваться.
Никто не знал, с чего он такой бешеный с утра. Потому что ни один медработник отделения, за исключением Матильды Яновны, не слышал тот разговор, который у неё произошёл с главврачом буквально пять минут назад. Инициатором был сам Вежновец. Он всю ночь не спал, думая о том, в каких изысканных выражениях напомнить Туггут, что без него она здесь нет никто, звать никак и вообще: у последней мокрицы в подвале больше прав, чем у неё.
Шутка ли! Посмела явиться на заседание комитета по здравоохранению и, прыгнув через голову руководителя, высказаться против закрытия отделения неотложной помощи! Вежновца едва удар не хватил, когда он увидел, что она начала спорить с председателем комитета. Внаглую, никого не спросив, не согласовав своё выступление! Неслыханная дерзость! Потом он вернулся, хотел пригласить Туггут к себе на серьёзный разговор, но закрутился с делами.
Вечером ему позвонила Клизма и по телефону вставила по первое число. Наговорила такого, что Иван Валерьевич то краснел, то бледнел, то становился похожим на мухомор. Даже пнул своего пса, который пришёл ластиться к хозяину, ощутив, как тому, мягко говоря, не по себе. Мастиф, для которого этот пинок под пушистый зад был совсем не чувствительным, тяжко вздохнул и поплёлся в свою комнату. Поскольку главврач жил один, то отвёл для Босса собственное помещение, где тот вальяжно валялся на специально для него же купленной двуспальной кровати.
После, конечно, Вежновец пришёл к мастифу прощения просить. Долго обнимал и гладил, жалуясь на то, какие «самки собаки» его окружают на работе. Попутно думал о том, как избавиться от Туггут. Хотел уволить по статье, но повода не придумал. Выписать строгий выговор? Тоже вроде бы не за что. То есть если понадобится, завотделением Печерская будет рада с этим помочь. Она ведь с Матильдой Яновой, как кошка с собакой. «А может, и спелись уже, – подумал Вежновец. – Иначе с чего бы Туггут отстаивать отделение, где её все ненавидят?»
Он в итоге так и уснул с мастифом в обнимку (из-за чего утром пришлось тщательно мыться, чтобы потом никто не тянул носом в след, говоря «Фу, от кого псиной воняет?»), а утром первым делом рванул к Туггут. Решил просто отругать её за самоуправство. Думал красиво высказаться, словесно её выпороть, отвести душу.
Вышло всё наперекосяк.
Матильда Яновна неожиданно дала отпор. Сказала примерно то же, что и на совещании в комитете. Мол, мы тут для того, чтобы людям помогать, остальное – вторично. И что она, дескать, будет отстаивать это отделение так же, как и все его работники. Вежновец так и сяк пытался вывести её из себя.
– Вы – однорукая врачиха! – орал он, брызжа слюной. – Плюс кошмар для отделения неотложной помощи и отвратительный администратор, которая сожгла больше мостов, чем построила! Радуйтесь, что я вас вообще держу в своей клинике, и у вас есть выбор!
– Он действительно есть? – насмешливо спросила Матильда Яновна.
– О, да! – театрально воскликнул главврач. – Остаться на своём месте и сидеть тихо, как мышка и не вякать, где не положено. Второй – идти преподавать, а третий – написать по собственному желанию и валить отсюда на все четыре стороны!
Туггут, хоть ей очень хотелось ответить на той же волне, на провокации не поддалась. Выдержала яростный натиск, и тогда главврач выскочил из её кабинета, как оплёванный, и кинулся распылять накопившуюся злую энергию вокруг. После его появления в отделении начался кромешный ад. И не было ни одного человека, который бы мог остановить это безобразие.
Первый, кто попался под руку Вежновцу, был Рафаэль. Он катил женщину в кресле.
– Что вы делаете? – спросил главврач.
– Везу пациентку на рентген.
– Для этого есть санитары. Припаркуйте бабку и помогите врачам, – бросил ему Иван Валерьевич.
– Но нам нужно…
– Вы ординатор! Вам ни черта не нужно! – рявкнул начальник на ходу. Затем наткнулся на Звягинцева. Хоть и был тот его родственником, получил своё:
– К концу дня напиши мне отчёт о своей работе за месяц!
– Зачем? – изумился Пётр Андреевич.
– Почитаю на толчке. Я за тобой слежу, племянничек! – бросил ему Вежновец и подошёл к Зое Филатовой.
– Кто поставляет халаты медсёстрам?
Она, хлопая глазами, помотала головой.
– Вот на кой вы тут нужны, если ни фига не знаете! – выкрикнул главврач ей в лицо и рванул дальше. Заметив в коридоре мужчину в больничном халате, который ошарашенно смотрел на бушующего незнакомого доктора, бросил ему:
– Чего уставился?
Больной аж икнул от неожиданности, не ожидая такого хамства.
Вежновец помчался дальше.