Глава 76
– В чём дело? – строго смотрит на меня Вежновец.
– Когда я осматривала Черняховского, то обнаружила у него язву на причинном месте.
– На каком таком ещё «причинном»?! – возмущается главврач. – Вы же медик, чёрт возьми!
Перевожу на латынь. Брови у Ивана Валерьевича приподнимаются.
– А зачем вы туда смотрели? – изумляется он.
– Стандартная процедура осмотра, если вы не знали, – отвечаю с иронией.
– Ну и… что вы хотите сказать? – он слегка начинает бледнеть.
– По-моему, это сифилис.
Вежновец замирает. Хлопает глазами, потом нервно сглатывает.
– Вы взяли мазок? – спрашивает изменившимся от волнения голосом. Притом говорить начинает шёпотом, оглядываясь вокруг, чтобы никто не услышал.
– Да, мы ждём результатов.
В этот момент подходит Достоевский и сообщает, что Черняховского везут вниз, там с ним закончили.
– Спасибо, Фёдор Иванович, – отвечаю.
Когда администратор удаляется, спрашиваю Вежновца:
– Как мне сказать Леониду Максимовичу, если это подтвердится? Может быть, вы это сами сделаете?
Главврач аж отклоняется от меня, словно узнал, будто я чумой заражена.
– Нет-нет, коллега, вы сами. Так будет лучше.
Он быстро уходит. Пока Черняховского везут, я иду в палату, где Василий лежит рядом со своей женой Верой. Данила уже всё сообщил ему, но мужчина всё равно верит в лучшее:
– Вы же сами сказали, доктор, что её сердце ещё бьётся.
– У неё зрачки расширены. Это означает, её мозг слишком долго был без кислорода, – отвечает на это доктор Береговой.
– Может, она очнётся?
– Нет, не очнётся. Василий, у вас кровотечение усиливается. Надо срочно в операционную.
– Мы хотели детей, но их не было. По моей вине. Она не слышала ни о каких донорах… – слабым голосом произносит пациент.
– Она умерла. Вы рискуете жизнью, – увещевает его Данила.
– Я не могу оставить её умирать одну.
В дверь стучат. Заглядывает Володарский. Береговой идёт к нему. Слышу их разговор:
– Его ждут сосудистый хирург и три хирурга-ординатора в операционной, – говорит Борис.
– Он хочет побыть со своей женой.
– Очень трогательно, но…
– Она умирает.
– Данила, я всё понимаю. Но если он не поторопится, то умрёт вместе с ней, – парирует Володарский.
– Я объяснил ему, – пожимает плечами Данила.
– Если его не привезут через десять минут, придётся ставить его в очередь. Сам понимаешь, чем это для него кончится, – резко отвечает Володарский и уходит.
Когда двери лифта перед ним открываются, оттуда выводят Черняховского. Рядом с ним семенит ножками Вежновец, и Леонид Максимович продолжает свою речь, начатую, видимо, на диагностическом этаже:
– Мы, самая большая страна в мире, не можем наладить медицинское обслуживание наших граждан.
– Речь не только об оказании первой помощи, – подобострастным тоном отвечает ему главврач. – Предродовая диагностика, лечение алкоголизма и наркомании. Мы делаем, что можем, при недостаточных ресурсах.
– Членам Законодательного собрания не мешало бы посмотреть, какую битву вы ведёте, – говорит чиновник.
– Вам тоже приходится постоянно вести борьбу, – льстит ему Иван Валерьевич. Когда он видит, что санитар толкает каталку в общую палату, возмущается: – Да вы что?! Везите в VIP-палату!
– Мне не нужна отдельная палата, – говорит снисходительным тоном Черняховский.
Уж я-то знаю, насколько он демократичен на самом деле. Видела его одежду, которая стоит так много, что на эти деньги можно было бы круглый год содержать пятерых медсестёр. «Скорая помощь», на которой его привезли, прибыла не сама по себе, – перед ней мчался, распугивая всех сиреной и громкоговорителем, полицейский автомобиль, а сзади неслось авто представительского класса, на котором господин чиновник обязанности исполняет.
– Я хочу находиться в таких же условиях, в каких находятся мои избиратели, – добавляет Леонид Максимович.
– Хорошо, что здесь доктор Печерская. Вы в хороших руках. Но если что, звоните мне, – говорит с подобострастной улыбкой Вежновец.
Он уходит, но, когда его голова оказывается рядом с моей, шепчет скороговоркой:
– Быстро его в VIP-палату!
Кажется, Черняховский это слышал, поскольку стоит главврачу уйти, говорит:
– Я был в комиссии, назначившей его на должность.
– Он первоклассный хирург, – делаю честный комплимент Вежновцу.
– У него золотые руки, но лучше бы была золотая голова, – иронично замечает Леонид Максимович.
Не могу с ним не согласиться. Включаю негатоскоп, прикладываю рентгеновские снимки.
– Колено вы себе не разбили, но, похоже, в суставную сумку попала кровь.
– Это серьёзно?
– Нет, но будет лучше, если мы её откачаем.
– Звучит неприятно.
– На деле это не так страшно.
Делаю паузу, смотрю на помощницу Черняховского и говорю ей:
– Вы не оставите нас на минутку?
– Конечно. Пойду попью кофе.
Когда Евгения уходит, пациент улыбается:
– Эта девушка живёт на кофеине и шоколаде.
– Леонид Максимович, когда я осматривала вас, то обнаружила язвочку.
Чиновник поджимает губы, взгляд его становится озабоченным.
– Да… Это то, чего я боялся?
– Мы ждём результаты анализов.
– Но у вас есть предположения?
– Вероятно, это сифилис.
– Такого диагноза я не ожидал, – вздыхает озадаченно Черняховский.
– Сколько партнёрш у вас было за последний год?
– Одна, – не раздумывая, отвечает чиновник.
– Хорошо. Мы сделаем вам укол антибиотика.
– Отлично.
– Но нам придётся доложить в комитет по здравоохранению.
Леонид Максимович прочищает горло. Потом говорит тихонько:
– Нельзя ли не заносить это в медицинскую карту?
– Это делается автоматически, прямо в лаборатории. Но вы не беспокойтесь, все истории болезни конфиденциальны.
– Нет, Эллина Родионовна, – невесело усмехается чиновник. – Это ваша история болезни, если таковая тут имеется, конфиденциальна. А мою во время выборов запросто могут найти и сделать достоянием общественности. Я же занимаю очень высокий пост, сами понимаете… И такое слово, как «сифилис», вряд ли понравится избирателям, – объясняет пациент.
– Я понимаю ваше беспокойство.
– Мы оба будем лечиться. Вам не кажется, что все имеют право на врачебную тайну?
– Безусловно, – отвечаю. – Я к вам ещё вернусь.
Ухожу и оказываюсь в глубокой задумчивости. Да, перед сложной дилеммой меня поставил Леонид Максимович. С одной стороны, предложил совершить служебный подлог, подправив его карту. За такое можно легко вылететь с работы, и никто, даже всесильная Народная артистка СССР, не поможет, поскольку она всегда за справедливость. И ведь я тоже! С другой стороны, человек случайно заразился венерическим заболеванием и просит сделать так, чтобы эта информация не стала предметом для скандала. Разве я из соображений гуманности не должна ему помочь? Он ведь обещал лечиться, партнёрша была всего одна. К тому же Черняховский не предлагал мне взятку, попросил только.
Вздыхаю и, приняв решение, иду в регистратуру.
– Фёдор Иванович, я неправильно подписала мазок. Мы можем изъять его?
– Мазки отправлены час назад, – отвечает Достоевский.
– Позвони им и аннулируй мазок под фамилией Черняховский.
– Это заместитель председателя Заксобрания? – уточняет администратор.
– Да, – отвечаю с каменным лицом, хотя внутри всё бурлит от негодования на саму себя. Что я творю?!
– Я попробую, – отвечает Достоевский.
Пока он этим занимается, снова иду проверить, как там Василий. Оказывается, он по-прежнему рядом со своей Верой.
– Эритроцитная масса введена, – сообщает медсестра.
– Василий, послушайте меня, – устало говорит пациенту Данила. – Вам надо в операционную.
– Я её не оставлю.
– Вы тоже можете умереть.
– Она жива.
Береговой подходит к женщине, надевает стетоскоп и слушает её сердце, дыхание.
– Помнишь, как мы ездили этим летом на велосипедах на Ладогу?.. – начинает говорить Василий, но его прерывает писк кардиомонитора.
– Это конец? – спрашивает мужчина, глядя на Данилу.
– Да. Она умерла. Время смерти 17:34. Василий…
– Спасибо, что позволили мне побыть с ней, – он тянется к жене, берёт её руку и нежно целует.
– Всё, везите его, – обращается Береговой к санитарам. – Я позвоню в хирургию и догоню вас у лифтов.
Данила смотрит на меня. Потом достаёт электрод ЭКГ, прикрепляет к груди Веры, и кардиомонитор снова показывает сердцебиение. Только теперь понимаю, что коллега схитрил: снял электрод, чтобы Василий поверил в смерть супруги, и его можно было отправить на операцию. Береговой снова глядит мне в глаза. Коротко киваю, соглашаясь: всё сделал правильно. Неизвестно, сколько Вера сможет пробыть в таком состоянии, а время Василия, если не помочь ему, исчисляется минутами.
– Что ты скажешь ей, когда он вернётся и узнает, что она ещё жива? – спрашиваю друга.
– Скажу, что это чудо, – грустно улыбается он.
Выхожу из палаты. Зоя Филатова приносит мне документ и говорит:
– Пришли анализы Черняховского, у него обнаружен сифилис.
– Я же просила Фёдора Ивановича изъять мазок, он неправильно подписан, – говорю ей.
– Когда анализы нужны, их не дождёшься, – пожимает плечами медсестра.
Раздражённая, иду в регистратуру.
– Фёдор Иванович, я просила отозвать анализы Черняховского!
– Я ещё раз позвоню, – отвечает он пристыженно.
– Не надо, я сама позвоню.
– Скорая привезла ребёнка, упал откуда-то, – докладывает Филатова.
– Фёдор Иванович, проследите, чтобы журналисты и блогеры не загораживали подъезд.
Прибывает «неотложка». Иду в вестибюль, куда ввозят ребёнка.
– Давид Гутман, 10 лет. Нарушение ориентации после падения из двухъярусной кровати. С ним сидела соседка. Она вызвала нас.
Вместе с Данилой везём мальчика в палату. Пальпирую его правое запястье, поскольку вижу на нём опоясывающую гематому шириной около четырёх сантиметров. В это время мальчик стонет.
– Давид, ты можешь открыть глаза, – говорю ему.
– Похоже на перелом, – замечает Береговой.
– Я пытаюсь оценить его психический статус.
– Он реагирует на болевые стимулы.
– Давид, ты знаешь, где ты?
– Нет.
– Ладно, на томографию его.
– У него столько синяков, – удивляется Данила.
– Активный ребёнок. Может, хоккеист?
– Надо сделать снимки трубчатых костей, – замечает коллега.
– Сначала надо исключить внутричерепное кровотечение, – уточняю.
– Эллина Родионовна! – входит Зоя Фёдорова. – У Веры калий понизился.
Назначаю препарат.
– Она в коме, – напоминает Данила.
– Да, и в случае остановки сердца мы дадим ей умереть, – замечаю.
– Она уже мертва, Элли, – говорит Береговой.
В палату заглядывает Вежновец. С тяжёлым вздохом «Ну, здорово! Только этого не хватало» собираюсь выйти, но сначала говорю Даниле:
– Решение о лечении его жены должен был принять её муж.
– Он в операционной.
– Если бы ты сказал ему правду, он бы сказал, как нам поступить с его женой. Теперь решать нам. Иди и занимайся пациенткой.
Выхожу в коридор.
– Что вы хотели, Иван Валерьевич?
– Мой рабочий день окончен. Я спускаюсь вниз пожелать вам удачи. Что скажете? – в его голосе тонкий намёк на толстые обстоятельства.
– Мы ждём результаты анализов Черняховского.
– Верно! Недавно я просил положить его в VIP-палату.
– Он сам от неё отказался.
– Всё равно, надо было это сделать! Приставить к нему двух докторов и пять медсестёр, которые бы каждую минуту спрашивали: «Вам что-нибудь нужно, Леонид Максимович?».
– У нас всего…
– Мне плевать на то, сколько у вас сотрудников! – начинает беситься главврач. – Удовлетворять все его просьбы – вот что от вас требуется!
С этими словами он уходит, оставив после себя густой шлейф одеколона. С недавних пор Иван Валерьевич взял моду: поливать себя парфюмом. Видимо, это любимая марка его новой пассии.
Через час мне сообщают, что томограмма Давида готова.
– Он просыпается, – замечает медсестра.
– Где мой папа? – спрашивает мальчик первым делом.
– Мы позвонили ему.
– Как ты ушибся, Давид?
– Я упал с верхнего яруса.
– Мы тебя вылечим. Это Зоя, наша медсестра. Она отвезёт тебя на ряд исследований.
– Вы найдёте моего папу?
– Мы уже позвонили ему. Он придёт с минуты на минуту, – отвечает Филатова, чтобы успокоить маленького пациента.
Когда она увозит его, Достоевский передаёт мне снимки мальчика.
– Наконец-то.
Смотрю, и у меня непроизвольно вырывается:
– Вот блин!
– Что? – интересуется Фёдор Иванович.
– В социальном отделе, интересно, ещё кто-нибудь есть? – спрашиваю, но ответить Достоевский не успевает, поскольку к нам подходит хорошо одетый мужчина.
– Извините, мне сказали, что мой сын здесь. Я Соломон Гутман. Моего сына, Давида, привезла сюда «Скорая», он упал с кровати. Где он? Где он сейчас?
– У вашего сына перелом запястья и ушиб головы, – сообщаю мужчине.
Отец огорчённо вздыхает:
– С ним вечно что-то случается с тех пор, как ушла его мать.
– Мы заметили следы ушибов.
– Да, он очень невнимательный.
– Эти следы подозрительны.
– Что? Вы намекаете, что я бью своего сына?
– Это так?
– Нет. Конечно, нет.
Ну да, а какого ещё ответа я ожидала? Что мужчина так сразу и признается? Говорю отцу мальчика, что ему придётся подождать, пока сын вернётся с обследования. Сама же еду в лабораторию. Мне страшно и стыдно, но я уже решила помочь Леониду Максимовичу. Пока вынашивала эту мысль, в голову пришёл сильный аргумент: мне понадобится во властных структурах человек, способный поддержать в нужный момент. Я же собираюсь начать новую войну с «мёртвыми душами» в нашей клинике.
В лаборатории говорю, что образец номер два пациента Черняховского неправильно подписан.
– Бывает. Мы не хотим, чтобы у нас были неприятности, – улыбается коллега, снимает одну наклейку с колбы и прилепляет другую. – Нам нужна ваша подпись. Вот здесь, – показывает она.
– Это всё?
– Всё.
– Вот и совершила ты, доктор Печерская, своё первое умышленное преступление, – говорю себе расстроенным голосом, отправляясь обратно. – Будешь теперь до конца дней терзаться муками совести...