Сколько уж веков прошло со времен Адама и Евы, так сразу и не подсчитаешь. Еще запутаешься: до нашей эры, до Рождества Христова, новейшее время – уф. Много, в общем. Очень много!
Человечеству за столько годов уж пора бы и повзрослеть, и поумнеть, в себя прийти и подумать хорошенько над своим поведением. А-а-а… толку никакого. Человек ничего, кроме гордыни, не нажил: все так же зол и завистлив, все бахвалится чего-то, все хвастается, мнит себя царем всего живого и неживого на многострадальной Земле и не хочет понять, что он – букашка по сравнению с необъятным, непознанным, неизвестным…
Вот, например, время. То самое, что исчисляется веками, годами, часами и секундами. Все правильно, математически выверено, красиво. Так считает человек. А на самом деле, время – величина непостоянная, текучая, не имеющая объемов и границ. Восемьдесят семь Дарьиных лет – это много или мало? С одной стороны – ого-го, целая эпоха! А с другой стороны – время горения спички. Вот она вспыхнула, жарко загорелась, отдала все свое необходимое тепло и… обуглилась.
Была спичка, и нет ее. Так и с человеком. Был он, только-только в пеленках пузыри пускал, только-только побежал на окрепших ногах, и – р-р-раз… нет человека…
Дарья с удивлением обнаружила, что жизнь ее пролетела так быстро, что и запомнить ничего не успела она из этой жизни. Но если успокоиться, присесть, подумать, вспомнить, так окажется, что многое в памяти осталось: осязаемое на запах и вкус. И руки помнят, и глаза…
Как оплакали всей страной смерть великого вождя, затихло все вокруг, помертвело. Люди боялись думать о будущем: как теперь жить? Кто направит их на верную дорогу, кто осветит их путь? Страшно было по-настоящему, в хорошее не верилось.
И пока народ безмолвствовал, начались незаметные перемены в его бытие. Глазом не видно, как наступающую весну. Правда, ту весну принято называть «оттепелью», а мне кажется, что все-таки – весна. Великий вождь свою тяжелую работу сделал и ушел, освободив место для другого вождя, помельче, задел ему оставил, чтобы выдохнули советские люди и почувствовали себя счастливыми!
А в деревне все по-старому. Так же пашут, и Веня-председатель каждое утро глотку дерет, разрываясь между чиновниками из управления, землю не нюхавшими, и колхозниками, созданными из мяса и костей. Не машины – человеки! Им на планы плевать с высокой колокольни, они всю жизнь на солнышко смотрят и подчиняются его законам. Из управления летят предписания на многострадальную голову Вени: начать сев по плану пятнадцатого числа. Какой сев, если снег на нивах лежит? А попробуй, возмутись, так сразу стращать начнут, всеми карами грозить.
Но… И тут перемены Веня заметил: стращать – стращают, грозить – грозят, а ничего не делают. К стенке не ставят, как раньше.
- Уволим, снимем! – кричат.
Д и пусть снимают. Веня хоть отдохнет!
Назло чинушам, затягивает сроки с севом, уделяя внимание лесозаготовкам и подготовке техники к новому сезону. И сев закончил последним. Без премии колхоз оставил. А «Путь Ильича», соседний колхоз - в лидерах, им и грамоты, им и почет! На собрании Веню все обходят с гордым видом, чтобы честь свою не марать – неудачник и вредитель!
Веня домой вернулся, чекушку без закуски в себя опрокинул, пустил слезу. Наутро снова на работу: на ругань, на бесконечные дрязги с бабами, с молодежью, с инвалидами. Тому лошадь дай, другому… Поди, личные огороды у каждого – всем надо пахать, сажать, выращивать. Всем надо косить и скотину кормить. И все норовят под себя побольше загрести, паразиты! Вражины!
И злится Веня, орет пуще прежнего, ярится, «нервную обстановку» в коллективе создает. Но колхозные лошади пашут участки народу, бабы картошку сажают вовремя – на Николу, как положено. В парных, на навозной подушке, грядках уже зеленеет огуречная рассада. Морковку хитро, плевками засеивают старухи – строчкой, что потом молоденькие всходы и прореживать не надо. Пацаны с посадкой табака возятся, потому что, это - их это дело пацанское, батьками завещанное. Работа кипит по всем фронтам, пока белые ночи, пока солнце не уходит с неба, помогая северной природе расцветать и рожать вовремя и дружно.
Ну и получилось, что не зря наш многострадальный Вениамин слезы горючие лил. Зерно, брошенное в прогретую землю, дало добрые всходы и проросло отличной, богатой рожью. Не зря «Красный пахарь» носил такое имя, оправдал себя со всех сторон. Урожай покрыл недостачу по всем хозяйствам, опростоволосившимися из-за потачек неумным руководителям, не знающим и не понимающим земных законов.
На ноябрьские праздники гуляли Дыми, как не гуляли уже много-много лет. Кое-где объявились уже хозяева, обзаведшиеся скотинкой. Теперь пришло время забоя. Визг поросячий стоял по деревне. Хозяйки солили сало, тушенку варили, плача от радости. В пекарне, отстроенной по распоряжению городских властей (чтобы бабы не отвлекались от работы своей), запахло хлебом. Своим хлебом, ржаным! Не подовый он был, а кирпичиками, в новеньких формах изготовленный, но вкусный, ноздреватый, без мякины, опилок и примесей разных, формирующих хоть какой-нибудь припек. Настоящий, сытный, добрый хлеб!
На столах в глиняной миске горкой высились огурцы, капуста с ягодой брусникой, и жбаны с той самой брусникой моченой – хорошим нынче лето выдалось, с дождями и теплом! Дети хватали пироги, радуясь, что не надо те пироги на кусочки делить. А самое главное – студень! Диво дивное, чудо чудное. Мужики под первую стопку, да вприкуску со злым хреном первую ложку подчерпнули из блюда, хлебушек понюхали – ахнули, прижмурились даже – хорошо!
Уж как народ хвалил и благодарил председателя своего за твердость, как миловал – словами не описать. Не было всяких цветистых выражений у людей в лексиконе, не для того они на Божий свет выродились, чтобы бумажки перебирать и красивые речи с трибуны говорить. Но бобыль-председатель в своей холодной половине увидал на колченогом столе ДАРЫ и присел в изнеможении…
Шмат сала в тряпочку завернутое кто-то угодливо подложил. Пироги – на все лады и размеры. Яичек корзина. Солонина – тут же. Ягода моченая, капуста, огурцы – по кадушке. И мед – Господи Боже, - откуда мед? Нет пасек в деревне, не иначе кто-то в богатое Сомино не поленился смотаться, да от щедрот его оторвать немного…
Веня нынче больно легок на слезу стал. Чуть что – глаза на мокром месте. И вот опять его измученное сердце растопила солоноватая влага. Уж сколько лет он, волею сильных, сам угнетаемый, угнетал этот добрый народ. А вот – благодарность…
Бабы нынче вообще стали какие-то… масляные, что-ли… Круги вокруг Вени наматывают, что кошки вокруг сметаны. И полы помыть к председателю бегают через одну. И гостинчики подкидывают, и через забор наперебой бегут здороваться, да все по имени отчеству, да про жизнь холостую расспрашивают…
Цену такому вниманию Веня знает – не он им нужен, бабам, а бумажка заветная с разрешением и направлением на учебу. Ребята их подросли, школы в районе окончили, а оставаться в колхозе не спешат. Вздумалось всем обучение продолжить. Всем скопом, ага.
Если маток этих ребят послушать, так в деревне одних агрономов – восемь человек, стало быть, через пять лет будет. И механизаторов немеряно, и доярок. Сказывается, зачем механизаторам высшее образование? Но ведь не переубедишь чертовых баб – надо. И все тут.
Веня умом своим понимал: натерпелись колхозники «сладкой» своей житухи по «самое не могу». Сами бы на край света убежали, да паспортов им не положено. В «Пути Ильича» после цветного и певучего кино про кубанских казаков все взвыли – на Кубань попасть норовят, мол, там жизнь счастливая и богатая! А в «Пахаре» люди свою дорожку торят – в Ленинград, к давним знакомцам, спасенным блокадникам. Уж списались с ними тайком от председателя, уж лыжи навострили!
Не имеет никаких правов председатель молодежь на учебу не пускать. В августе уехало из деревни двенадцать человек. И парни, и девчата. Дашка, Иринки дочка, как раз на агронома отправилась учиться. Поступила сразу. Умненькая девка. Ирина клялась, что вернется дочка домой специалистом. И что Веня? Специалисты колхозу позарез нужны. Подписал направление, куда он денется. Слава Богу, что Танюшку Ирина при себе оставила. На ферму определила. Танюшка не такой смекалистой оказалась, как Дашутка. И ладно, глядишь, замуж выйдет за местного, дети пойдут, в деревне прибыль будет.
Женщины, у которых ребятишки помладше, быстренько сообразили, что к чему. Теперь за право поухаживать за Веней очередь установилась. Тот, бедный, за голову схватился: этак все население вдвое сократится. Кто хлеб будет сеять? Жить стало лучше, сытнее, веселее, а бегут из колхоза, как бешеные! Веня уж и ругался, и плевался, и ночами не спал, и гнал баб из дома, как прокаженных – без толку. И лезут, и лезут, и лезут, нахалки. Знают, на какие рычажки нажимать, плутни. Еще и глазом по б…..и моргают!
- Да ты женись на какой, и спросу с тебя нет! – мужики в конторе советуют, - выбор большой! Возьми какую помордастее, пущай она лишних элементов разгонит! Да и хозяйка в дому нужна.
Вениамин всерьез задумался над этим. Иначе – замордуют к чертовой бабушке.
Но никто его не замордовал. Поток «невест» внезапно прервался и иссяк. Потому что к весне 1956 года в неухоженную половину сельсовета, бывшего постоялого двора, вернулась прямая его наследница и бывшая владелица. Бывшая комсомолка, бывшая активистка, осужденная по статье 58-14 и освобожденная по амнистии, бывшая жена Вени, Мария. Явилась, потому что некуда было ей деваться, больной и одинокой. Она поскреблась в дверь в ночи, и Веня пустил бедолагу в дом.
Автор: Анна Лебедева