Вошла Ольга. Камал Смаилович приветствуя встал и не сел, пока в предложенное им кресло не опустилась Ольга.
- В прошлый раз у меня был народ, и нам с вами не удалось поговорить,- начал он.- А теперь рассказывайте все: чем живете, о чем мечтаете.
От его тона на Ольгу снова повеяло спокойствием, чего сейчас ей так недоставало.
- Чем живу? - задумчиво переспросила она, взглянув на него, чтобы убедиться в верности своего впечатления. Камал Смаилович поощряюще улыбнулся. И Ольга, словно сама с собой заговорила.- Живу одной несбыточной мечтой - не прерывать работы. Она все больше усложняется, ведь я пишу о поколении, по сути оказавшемся между двумя войнами: внешней и внутренней. После победы над фашизмом нам казалось, что восстановлением страны и ее дальнейшим процветанием наши работы и ограничатся. Никто из нас даже и не предвидел, что мы, прошедшие огни и воды, пострадаем от прохождения нашими же людьми медных труб. А тут-то нас опасность и подстерегала. Чрезмерным восхвалением, так называемых "молодых дарований", уступками их притязаниям и личным целям, и, наконец, с их усилением, подхалимажем перед ними, а главное, забвением основных принципов здорового развития коллектива: критики, гласности и демократии, мы начали возрождать бюрократизм. И как когда-то я, лицом к лицу столкнувшаяся с мещанством, сейчас столкнулась со взращенным нами же, из наших же ровесников, бюрократами, я решилась в конкретной, писательской среде, осудить его, но почему-то эта тема оказалась запрещенной, во всяком случае у нас, в русской секции союза писателей Казахстана. Тогда как партия зовет литераторов, в жизнь? В жизнь! Кто должен нам помочь активно вмешиваться в нее?
Камал Смаилович улыбнулся. У него, как у большинства казахов, был красивый рот, с полноватыми губами и его смуглое лицо от белозубой улыбки хорошело...
- Партия, комсомол... - подсказал он, словно обязав себя.
Ольга вышла от Смаилова сдерживая стук сердца, она даже прижала руку к груди.
Цветы... Фонтаны... Ольга заметила, пришло лето... Заметила и то, что по пути к Смаилову, обеспокоенная судьбой своего труда, она не замечала этой красоты, а сейчас видела все, вплоть до радуги в брызгах фонтана. Шла, радуясь, что к ней вновь возвращается острота зрения. Ей казалось, теперь перед ней только одна трудность - трудность самой работы, но эта трудность не пугала, а влекла, в преодолении ее и состояла прелесть жизни. Еще б доброжелательных людей вокруг и счастье было б полным...
После писем в союз писателей СССР книгу пересматривали с явным перевесом мнений за ее издание. За ее издание высказался заведующий отделом литературы и искусства партийной республиканской газеты Папоротный, писатели Законов, Зайцев, Зицер. Известный казахский писатель Шашкин, узнав о бедственном положении Ольги, прочел ее рукопись и, одобрив, договорился с журналом "Простор" о публикации в нем сокращенного варианта ее книги, с литфондом, помочь ей выехать на целину. Даже люди, некогда в угоду обстановке, выступавшие против Ольги, решили: пусть издается, нужно и ей дать возможность развернуться, а без издания первой книги это трудно, каждый знал это по себе. Что-то похожее высказал и Дронь. Ольга, наконец, почувствовала себя среди товарищей, обеспокоенных и ее судьбой. Но возвратился из отпуска Туманов и все вдруг изменилось. Журнал сразу отказал. Козлов дал понять ЦК комсомола, что он в вопросах литературы недостаточно компетентен и поэтому судьбу трудов Беляевой должна решать русская секция. А возглавлявший ее Дронь, вдруг заявил, что разговаривать о первой части романа можно только тогда, когда будет дописана вторая его часть... В переводе на язык человеческий это означало, снять с начинающего две шкуры. Литфонд дал лишь тридцать рублей, выехать на которые на целину, сломленная всем этим Ольга уже не смогла. Нужно было найти женщину для Вовика, заплатить ей, обеспечить их. Простучи она хоть еще месяц на машинке, все равно на поездку не получалось. Она уже окончательно выдохлась. Все это сознавали, кроме Туманова. Это он настоял, чтобы эту "первую и последнюю" помощь ей литфонд сократил до минимума. Поняв откуда подул ветер Ольга подумала, вот уж поистине одна паршивая овца все стадо портит. Он ходил в начальниках уже десятый год. Тон его был уже повелительным, раздражительность мгновенной, решения категоричными, разговор не допускающим возражений.
Ольга с трудом заставила себя поговорить с ним о своем безвыходном положении. Он слушал ее, развалившись в кресле, лениво стряхивая пепел папиросы в перламутровую раковину. Самонадеянный, обнаглевший, сколько не бунтовала, а пришла к нему, он отыгрывался.
- Не понимаю, как ты смеешь рассчитывать на какую-то помощь союза. Кто ты? Писатель? Давно пора понять, союз не для тебя, литфонд не для тебя и вообще ты к русской секции никакого отношения не имеешь.
- Но я же десять лет работала...
- А результат?
- Книга.
Леонид усмехнулся.
- Книгой называется вещь изданная, например, у меня их уже пять и я с полным правом требую, дайте мне командировку. Ты же на это право утратила, допустив непростительную ошибку ранней специализации...
Ольга сощурилась.
- О чьей это, собственно, ранней специализации ты без конца трезвонишь? - раздраженно спросила она.- Мы ведь, кажется, одногодки. Мне ты отказываешь в праве в тридцать лет писать роман, однако себя даже руководителем всей русской секции считаешь не "ранним"...
- У меня талант, организаторские способности...
Попробуй, докажи, что они есть и у тебя, во всяком случае, пока в союзе я... - говорил весь его самонадеянный вид. От этой наглости хотелось закричать. Ведь сам сделал не больше, только в лучших условиях, из года в год лишая ее куска хлеба. Уж десять лет свое печатал все: плохое и хорошее, в газетах, в сборниках, в журналах. Сам высосал из союза и из литфонда астрономические суммы. Но снисходительный к себе, он был чрезвычайно требователен к ней, с беззастенчивостью негодяя позволяя себе при надобности пользоваться разными критериями справедливости. Его расчет был прост - она могла не выдержать, ведь на ее руках оказалась больная женщина, ребенок, первая часть романа, вторая, сборник о целинниках. Все сделанное ею браковалось им и иже с ним. Вспомнился почему-то величайший гений человечества простой, доступный и отзывчивый. А этот уже не здоровался, уже не замечал ее, он был "слишком велик" для этого. Но непричастный внешне, он не выпускал Ольгу из поля зрения, лишая ее всех законных прав...
А день был солнечный. В существование бездушных людей в такой день даже не верилось. Но они были, опасные особенно тем, что являли собой трудно распознаваемую разновидность эгоистов: они сеяли зло, проповедуя чуткость...
После стычки с Тумановым мир для Ольги снова потемнел. Она не могла не чувствовать, что все эти мысли о ней Туманов со своего высокого поста внушал и работникам ЦК партии и ЦК комсомола. Появилась мысль, а может Ремарк прав: нет совершенной системы общества, нет иных человеческих отношений кроме: "человек человеку волк"... Как утешение, как забвение от сознания этого, есть только дружба и любовь. Может действительно нужно бросить борьбу за мнимое лучшее завтра. Вернуться к Владимиру, закрыв глаза на недостатки, не задираясь работать в редакции, жить в прекрасных условиях. Хоть раз в жизни почувствовать себя спокойной, обеспеченной, беспечной. Но до дома она уже взяла себя в руки, уже поняла, что это позорное капитулянтство. И это тогда, когда время вновь требует от каждого быть стойким революционером своих дней, а не прятаться от социальных забот по комфортабельным квартирам с артериями теплоцентрали и канализации... В эту поездку Ольга не могла не понять, что Соня пошла в открытую за Владимира, и ее волновало, что же в нем победит, задатки мещанина, способные развиться с Соней или гражданственность, активирующая в человеке лучшие черты. Ей так хотелось победы последнего. Для Владимира, разумеется, не для себя. Быть понятой им она не надеялась и после этого. Он убежденно считал ее путь ошибочным. А она и сейчас не думала, что это ошибка, а если и ошибка, то ошибка поисков. Она искала короче путь к мастерству, которое бы давало ей возможность высказать свои гражданские тревоги. Ей казалось, что это ранняя специализация. Отступать было уже нельзя да и некуда. Или она достигнет мастерства или банкротство, потому что в тридцать семь лет, когда начинать трудовой путь уже поздно, журналистский путь она могла только начинать...