Невозможно говорить о моделях лучшего общественного устройства, не затрагивая темы воспитания и образования будущих поколений. Немало внимания этой проблематике уделяли авторы утопических сочинений, со временем передав эстафету научной фантастике, как прямой наследнице литературной утопии. Это и понятно, невозможно говорить о построении нового, справедливо устроенного общества если его граждане не будут достаточно образованы и соответствующим образом воспитаны. Представления об идеальном гражданине — широко образованном, физически развитом и нравственно устойчивом восходят еще к учениям философов античности. Не удивительно, что в трудах утопистов более позднего времени, начиная с эпохи Возрождения, мы находим отголоски этой мечты.
Один из классиков утопического социализма, итальянский философ Томмазо Кампанелла (1568—1639), видел причины народного несчастья в невежестве и непонимании необходимости перехода к новому, более совершенному общественному порядку. Поэтому он в своем утопическом труде «Город солнца» (La città del Sole, 1623) особое внимание уделил народному образованию и воспитанию. Кампанелла считал, что дети начинают обучаться и воспитываться в обществе с самого рождения. Поэтому солярии (жители Города Солнца) обучали юных сограждан, прибегая к тому, что автор назвал «превосходнейшей живописью, в удивительно стройной последовательности отражающей все науки... Дети без труда и как бы играя знакомятся со всеми науками наглядным путем до достижения десятилетнего возраста..». Кстати, идея эта не утратила актуальности и сейчас. Недаром еще в советское время брандмауэры зданий использовались для наглядной агитации, а теперь — для патриотического воспитания.
У Кампанеллы маленькие солярии учатся с самого раннего возраста, до семи лет изучая языки, письмо, чтение и занимаясь физкультурой, с семи до десяти осваивают естественные науки, а уж с десяти переходят к математике, медицине, географии и истории, а так же — осваивают ремесла. В процессе обучения широко применяется соревнование между учащимися. Преуспевающие в науке и ремеслах пользуются большим почетом. В качестве учебника используется пособие «Мудрость», где сжато и доступно изложены научные познания. Девочки и мальчики обучаются вместе. Много времени уделяется гимнастике и играм. Кампанелла полагает, что благодаря такой педагогике, юные солярии будут свободны от таких пороков, как лень, хвастовство, хитрость, вороватость и плутовство.
Целью соляристской педагогики является улучшение «породы людей», так как жители Города солнца убеждены, что это основа общественного блага. Поэтому и после «окончания школы» всячески поощряются занятия наукой, изучение истории, традиций и обычаев. С малых лет соляриям прививают любовь к искусству, ко всему прекрасному, естественной красоте человека. Именно благодаря правильному воспитанию жители Города Солнца отличаются отменным здоровьем и внешней привлекательностью, а во главе государства стоит самый образованный и просвещенный гражданин. Мы еще увидим, как эти идеи отразятся в русской и преимущественно — в советской научной фантастике, во всяком случае — в тех ее произведениях, авторы которых видели в педагогике один из важнейших инструментов совершенствования общества.
Идеи итальянского философа-гуманиста легли в основу многих теоретических трудов по педагогике, которые в конечном итоге нашли свое применение в европейской и российской образовательной и воспитательной практике, но удалось ли хотя бы приблизится к заданной Кампанеллой и его последователями высокой планке? Во всяком случае, ни в позапрошлом, ни в прошлом, ни в нынешнем веках не нашлось ни одного трезво мыслящего человека, который бы утверждал, что «порода людей» уже близка к совершенству. Всех нас, кто окончил хотя бы советскую среднюю школу, пытались сделать гармонически развитыми личностями, но не похоже, чтобы эти попытки были успешными. Как исправить это положение? Отечественные фантасты попытались дать свои ответы на этот, признаться, труднейший вопрос.
Литературная фантастика зародилась в России в конце XVIII в начале XIX веков. Из общего потока изящной словесности она почти не выделялась, будучи лишь острой приправой к основным блюдам классицизма, романтизма, сентиментализма и реализма — господствующих в те времена художественных стилей. Возвышенная героика, сумрачное одиночество лишнего человека, кладбищенские элегии и беспощадная критика общественных нравов в те годы увлекали читателя гораздо больше, нежели смутные видения более или менее отдаленного будущего. Запрос на описание жизни грядущего века возник вместе с научно-техническим прогрессом и предчувствием социальных потрясений. Разумеется, поначалу такие картины были весьма фрагментарны. Для создании полноценной русской литературной утопии общественной и творческой мысли в России требовалось претерпеть определенную эволюцию, но и в этих фрагментах находилось место теме образования и воспитания людей будущего.
Пожалуй, одним из первых коснулся этой темы литератор Фаддей Венедиктович Булгарин (1789-1859) в фантастической повести «Правдоподобные небылицы или Странствование по свету в двадцать девятом веке», впервые опубликованной в 1824 году. Вот рассказчик посещает университет третьего тысячелетия: «Распределение факультетов было то же самое, что и в наше время, только науки имели свои собственные подразделения, которые в наше время показались бы смешными и странными. Например, в юридическом разряде перед науками законоведения и судопроизводства находились три новые разряда, а именно: добрая совесть, бескорыстие и человеколюбие. К философии прибавлены были здравый смысл, познание самого себя и смирение. В разряде исторических наук я заметил особенное отделение под заглавием: нравственная польза истории, а к статистике и географии прибавлено было отделение: достоверность показаний. В филологическом разряде первое место занимал отечественный язык. Особенная наука под названием: применение всех человеческих познаний к общему благу — составляла отдельный факультет. Вдруг раздался звук колокола, наступила тишина в собрании, а профессор здравого смысла взошёл на кафедру. Профессор говорил понятным для всех языком, излагал истины, близкие сердцу. Он говорил, что здравый рассудок повелевает безусловно повиноваться законам той земли, где мы живём; не осуждать опрометчиво поступков старших, во-первых, из снисхождения к человечеству, а во-вторых, потому, что мы, наблюдая действия, часто не знаем ни первой побудительной причины, ни цели. Он советовал судить о делах по следствиям, а не по началу и не по первым впечатлениям, приводя в пример спасительные лекарства, которые, действуя на тело, производят часто неприятные ощущения. Говорил, что общее благо граждан проистекает от стремления каждого в особенности к вспомоществованию ближним. Делать добро другим значит делать добро себе самому, потому что этим средством приобретается право на любовь и уважение других, а с сим вместе на их помощь. После того мой хозяин, профессор, начал изъяснять археологию, и я удивился, когда он, вместо одних букв, чисел, часов и почерков, начал объяснять, по древним памятникам, степень гражданской образованности народов, их обычаи, нравы и критическими изъяснениями стал доказывать, чему должно подражать и что отвергать. Слава Богу, подумал я, что наконец сухая археология, удручавшая мою память и раздражавшая моё терпение, получила истинное своё направление...». Из приведенного отрывка видно, что Булгарин предрекал серьезные изменения в системе образования, напрямую связывая их с нравственным усовершенствованием общества.
Аналогичного мнения придерживался и князь Владимир Федорович Одоевский (1804—1869). В незавершенном утопическом произведении «4338-й год: Петербургские письма» (1835) он пишет о новом типе учебного заведения, появившемся в России пятого тысячелетия, получение образования в котором гарантирует обществу появление эффективных управленцев. «Вообще скажу тебе, что здесь приготовление и образование первых сановников государства имеет в себе много замечательного. Все они образуются в особенном училище, которое носит название: Училище государственных людей. Сюда поступают отличнейшие ученики из всех других заведений, и за развитием их способностей следят с самого раннего возраста. По выдержании строгого экзамена они присутствуют в продолжение нескольких лет при заседаниях Государственного совета, для приобретения нужной опытности; из сего рассадника они поступают прямо на высшие государственные места; оттого нередко между первыми сановниками встречаешь людей молодых — это кажется и необходимо, ибо одна свежесть и деятельность молодых сил может выдержать трудные обязанности, на них возложенные; они стареют преждевременно, и им одним не ставится в вину расстройство их здоровья, ибо этою ценою покупается благосостояние всего общества...»
Не только авторов утопических сочинений интересовали проблемы воспитания и образования, но и тех, кто писал антиутопии. Журналист Николай Федоров (годы жизни неизвестны) в повести «Вечер в 2217 году», впервые опубликованной в 1906, устами одного из своих героев критикует, сложившуюся в социалистическом будущем, практику разрушения семьи и общественного воспитания детей, воспетой впоследствии другими русскими фантастами: «— О, как бы я хотел веровать, — сказал, подхватывая ее слова, Павел, — чисто, наивно и горячо веровать, так, как описывается в старинных книгах. Но меня обокрали. Когда я был еще ребенком, мою душу отравили скептицизмом. Она мертва и безжизненна. Как я завидую старому семейному быту, как бы мне хотелось иметь мать и отца. Не граждан за номерами, которые числятся моими отцом и матерью по государственным спискам (да и то, насчет отца я не уверен), а настоящих, живых мать и отца, которые воспитали бы меня и вложили бы в меня живую душу. — Вы и против общественного воспитания детей? — Да, против. Я не боюсь говорить об этом, как ни дико это кажется и как ни идет это вразрез с положениями госпожи науки и ходячей морали. — Замолчите, мне тошно слушать вас. Я вам не верю, вы напускаете на себя. — О нет, я говорю вполне искренне. Дружная старинная семья, как в ней, должно быть, хорошо было! Как радостно прыгали дети, встречая входящего отца! Как они прижимались доверчиво и ласково к своей матери!..»
Совершенно иначе относился к общественному воспитанию другой русский фантаст Александр Александрович Богданов (настоящая фамилия — Малиновский, 1873—1928). В романе 1908 года «Красная звезда» он подробно рассказывает об устройстве социалистического общества на Марсе, не обойдя, разумеется, и тему воспитания, посвятив ей целую главу «Дом детей»: «"Дом детей" занимал целую значительную и притом лучшую часть города с населением в 15-20 тысяч человек. Это население составляли действительно почти только дети с их воспитателями. Такие учреждения имеются во всех больших городах планеты, а во многих случаях образуют и самостоятельные города; только в маленьких поселениях, таких, как "химический городок" Мэнни, их по большей части нет. Большие двухэтажные дома с обычными голубыми крышами, разбросанные среди садов с ручейками, прудами, площадками для игр и гимнастики, грядами цветов и полезных трав, домиками для ручных животных и птиц... Толпы большеглазых ребятишек неизвестного пола — благодаря одинаковому для мальчиков и девочек костюму... Правда, и среди взрослых марсиан трудно различать мужчин и женщин по костюму — в основных чертах он одинаков, некоторая разница только в стиле: у мужчин платье более точно передает формы тела, у женщин в большей мере их маскирует. Во всяком случае та немолодая особа, которая встретила нас при выходе из гондолы перед дверями одного из самых больших домов, была, несомненно, женщина, ибо Нэтти, обнимая, назвал ее мамой. В дальнейшем разговоре он, впрочем, часто обозначал ее, как и всякого другого товарища, просто по имени — Нэлла. Марсианка уже знала о цели нашего приезда и прямо повела нас в свой "дом детей", по всем его отделениям, начиная с отделения самых маленьких, которым она сама заведовала, до отделения старшего детского возраста, граничащего с отрочеством. Маленькие чудовища по пути присоединялись к нам и шли за нами, с интересом наблюдая своими огромными глазами человека с другой планеты, — они хорошо знали, кто я такой; и когда мы обходили последние отделения, нас сопровождала уже целая толпа, хотя большинство ребятишек еще с утра разбежалось по садам. Всего жило в этом доме около трехсот детей различных возрастов. Я спросил Нэллу, почему в "домах детей" все возрасты соединяются вместе, а не отделяются каждый в особом доме, что значительно облегчило бы разделение труда между воспитателями и упростило бы всю их работу. — Потому что тогда не было бы действительного воспитания, — отвечала мне Нэлла. — Чтобы получить воспитание для общества, ребенок должен жить в обществе. Всего больше жизненного опыта и знаний дети усваивают друг у друга. Изолировать один возраст от другого — значило бы создавать для них одностороннюю и узкую жизненную среду, в которой развитие будущего человека должно идти медленно, вяло и однообразно. И для прямой активности различие возрастов дает наибольший простор. Старшие дети — наши лучшие помощники в уходе за маленькими. Нет, мы не только сознательно соединяем все детские возрасты, но и воспитателей в каждом детском доме стараемся подобрать самых различных возрастов и различных практических специальностей...»
Продолжение следует...
Продолжение здесь: