Глава 32
– Алёша, сколько лампочек? – спрашиваю нашего следующего пациента – мальчика 11 лет.
– Одна. Я вижу, но не чувствую рук и ног, – бодрым голосом отвечает он, хотя мне бы на его месте было уж точно не до радости.
– Алёша, лежи совершенно спокойно, – просит его Елена Севастьянова.
– Признаков перелома нет. Челюсть подвижна, – замечаю, осмотрев шею и череп.
– Больно здесь или по бокам? – спрашивает моя коллега.
– Везде.
– Лицо не повреждено, зубы целы, – проверяю, но стоит чуть надавить на верхние, как Алёша морщится и чуть вскрикивает от боли. – Хорошо. Оставим воротник. Фиксируем голову с поддержкой. Обследование потом. Чувствуешь? – слегка надавливаю на солнечное сплетение.
– Нет.
– Как он? – этот вопрос задаёт полицейский, заглядывающий через дверь. Мне становится интересно: правоохранительным органам-то здесь что понадобилось? Мальчик не похож на преступника, за которым гонялись по всему городу.
– Пока трудно сказать, – отвечаю, продолжая осмотр.
– Он сказал, что случилось? – спрашивает офицер.
– Упал, катаясь на велосипеде.
– Если бы всё так просто, – замечает полицейский. – Его отец решил прокатить их с другом и привязал две верёвки к машине. Поехал, мальчишки за ним.
– Он что, пьяный был? – удивляется Севастьянова такому дикому поступку.
– Нет, дезориентирован. Возможно, наркотики, – говорит офицер.
– В лёгких чисто, тоны сердца ясные. Алёша, ты чувствуешь? – провожу эстезиометром по запястьям.
– Нет.
По предплечьям.
– А здесь?
– Нет.
По плечу.
– Здесь?
– Нет. Я не чувствую рук, – его голос становится менее жизнерадостным. В нём появляются нотки страха.
– Успокойся, мы тебе поможем, – ласково произносит Елена.
Оставляю мальчика с ней, сама иду поговорить с отцом ребёнка. Полицейский следует за мной. Здороваюсь с крупным мужчиной. Он представляется: Олег Петрович. Называю себя и говорю, что лечу его сына.
– Он ушибся, – заявляет папаша в присутствии офицера.
– Алёша не чувствует рук и ног. Мы сделаем рентген и магнитный резонанс. Диагноз уточним после осмотра нейрохирурга.
– Это моя вина, – говорит Олег Петрович.
– Вы привязали его велосипед к машине? – уточняю обстоятельства случившегося.
– Я понимаю, так нельзя было делать, – произносит мужчина.
– Вы пили?
– Спиртное? Нет. Я их предупреждал.
– Кого?
– Детей.
– Я сказал: «Нельзя!» Но они пристали ко мне.
– Вы ведь взрослый человек… – договорить не успеваю, поскольку по коридору к нам быстро идёт ещё один мужчина, комплекцией так раза в два меньше Олега Петровича, но настроенный весьма решительно.
– Эй, псих! – кричит он виновнику случившегося.
Видя, что незнакомец настроен на конфликт и даже порывается броситься в драку, несмотря на разницу в росте и весе, полицейский преграждает ему путь и спрашивает:
– В чём дело?
– Из-за этого психа мой сын сломал руку! Оба могли погибнуть! – он снова делает резкий шаг вперёд, но офицеру удаётся его сдержать.
– Это был несчастный случай! – выкрикивает Олег Петрович из-за спины полицейского.
– Успокойтесь! – требую я.
– Я успокоюсь, когда его арестуют. Ему нельзя сидеть за рулём! У него только половина мозга! Я серьёзно! От него и жена из-за этого ушла! – выкрикивает отец второго мальчика.
– Давайте поговорим, – офицер берёт его за плечо и отводит подальше.
Мы с Олегом Петровичем остаёмся вдвоём. Вид у него теперь, как у большой собаки, разодравшей любимый хозяйский диван и испытывающей глубокое раскаяние по этому поводу. Мне даже становится его жаль. А что наговорил тот, второй папаша? Неужели правду сказал? Что значит «только половина мозга?»
– Мне жаль, что так получилось, – обращаюсь к Олегу Петровичу.
– Ничего, он прав, – вздыхает он. – Раньше я бы не сделал такого.
– Присядьте. Что случилось?
– В июле 2020-го было жарко. Я был на работе, на стройке. Снял каску, чтобы вытереть пот. Ну, и на голову мне упала труба. Больше ничего не помню.
– Вы получили травму?
Олег Петрович кивает.
– Да. Теперь плохо соображаю. Жена ушла, забрала с собой сына.
– Алёша живёт с ней?
– Да, ко мне только приезжает иногда. Мы друзья и уже не ссоримся, как раньше. Он поправится?
– Надеюсь.
Ко мне подходит Селина, жена пострадавшего при взрыве мужчины.
– Никто ничего не говорит, – жалуется мне.
– У него хирург. Посидите.
Беру результаты анализов в регистратуре и иду в палату, где лежит Михаил. Сообщаю ему, что пришла его жена.
– Она хочет к вам.
– Она одна?
– Нет, с сыном.
– Я не хочу, чтобы они меня видели, – произносит пациент.
– Я должна вставить трубку вам в горло. Вы не сможете говорить, – предупреждаю его о грядущей интубации.
– Не имеет значения.
– В вашей моче обнаружен сильный стимулятор из категории запрещённых веществ. Вы знаете, почему?
– Я много работаю. Иногда мне нужна поддержка.
– Как вы их принимаете? Курите? Вы курили в гараже?
– Я хотел доделать комод. У Селины день рождения, – косвенно признаётся Михаил.
Смотрю на него с сожалением. Вот же как бывает. Хотел человек сделать супруге приятное, а в результате почти разрушил собственную жизнь. Если выкарабкается, будет долго страдать от последствий. Одно неправильное решение, занявшее секунды, теперь сожрёт у него годы. Иду в коридор и говорю Селине, что пока нет возможности пустить её в палату.
Потом возвращаюсь к регистратуре.
– Здесь есть врачи?! – слышится нервный вскрик.
– Что случилось?
– Множественные огнестрельные ранения груди. Здесь дочь больного, – говорит фельдшер.
– Она ранена? – бегло осматриваю девочку на следующей каталке. Она лежит, глядя прямо перед собой и, кажется, в шоковом состоянии.
– Нет, отцу плохо. Давления нет. Наведённый пульс.
– Вызовите Соболева. Готовьте торакотомию.
Вскоре уже занимаемся пострадавшим.
– Расширитель. Разводим. Отсос, – Дмитрий отдаёт чёткие команды.
– Соскользнул другой расширитель, – подсказываю.
– Катетер. Восьмой проводник.
– Как там девочка? – спрашиваю Зою Филатову.
– Повреждений не нашли, но она в крови.
– Вскрываю перикард, – сообщает Соболев. – Зажим.
– Пойду посмотрю, как девочка, – предупреждаю его.
Ребёнка осматривает Рафаэль.
– Что с ней?
– Поверхностная царапина. Я думаю, это не её кровь.
– А чья же?
– Она пряталась под столом, но, похоже, видела, кто стрелял в отца, – говорит ординатор.
Наклоняюсь к ребёнку.
– Ну, как тебя зовут? – спрашиваю малышку. На вид ей лет пять-шесть. Она тесно прижала к себе маленького игрушечного котёнка.
– Она не отвечает, – предупреждает Рафаэль.
– Её зовут Мия Разночинская, – это мне сообщает капитан Рубанов. Надо же, снова пришлось встретиться! Он хмур, что-то помечает в блокноте.
– Мия, – говорю девочке доверительным голосом. – Я доктор Печерская. Мы вылечим твоего папу, слышишь?
– Да, – произносит малышка одними губами.
– Хорошо. Ты ранена?
– Кажется, нет.
Рубанов наклоняется и, стараясь подражать моей мягкой тональности, интересуется у ребёнка:
– Ты видела, кто стрелял?
– Илья, прости… – прерываю его.
– Элли, я должен знать, – говорит капитан настойчиво. – Мне надо раскрыть это дело по горячим следам.
– Понимаю, но я сначала должна убедиться, что она здорова. Выйди, пожалуйста.
– Её отец…
– Я попросила тебя выйти.
Рубанов наконец понимает, кто главный в данной ситуации, и покидает палату. Рафаэль, получив мой сигнал рукой, тоже уходит, и мы с девочкой остаёмся вдвоём.
– Не бойся, Мия. Вы с папой здесь в безопасности. Ясно?
Девочка кивает. Ещё некоторое время осматриваю её, потом оставляю с Сауле и выхожу. Рубанов тут же оказывается рядом.
– Элли, она не ранена, почему ты не дала мне с ней поговорить? – спрашивает чуть обиженно.
– Не ранена. Тем не менее, у неё посттравматический стресс. Её должен осмотреть детский психиатр. Тебе придётся подождать, – спокойно объясняю капитану.
– Это надолго?
– Илья, подумай сам. На глазах у девочки расстреляли её отца…
– Правильно. И я должен знать, кто это сделал. Потому что человек он непростой. Владелец крупной сети ювелирных магазинов. Мы подозреваем, что через него проходит немало «левых» драгоценностей.
– Мия тут при чём?
– При том, что девочка невольно оказалась единственной свидетельницей. Если заказчик убийства узнает, что она жива, её могут убить, – проясняет капитан.
– А где её мать?
– Алкоголичка. Кстати, тоже подозреваемая.
– Поставь охрану у палаты. Я разговорю Мию, – обещаю офицеру.
– Да, спасибо.
Возвращаюсь в палату, куда отвезли Разночинского, но Соболев мне сообщает:
– Мы сделали всё, что могли, но была задета аорта. Как девочка?
– В шоке.
– Поговорить с ней? Насчёт отца.
– Нет, не надо, я сама. Спасибо.
Мне искренне жаль девочку. Остаться с матерью-пьяницей… Хуже не придумаешь. И что же ей теперь делать? Но некогда мне об этом рассуждать, надо проведать Алёшу.
– Пошевели пальцами на ногах, – прошу мальчика. Хоть и с трудом, покряхтывая от напряжения, он выполняет просьбу. – Теперь на руках.
Замечаю и там движение.
– Я не парализован? – с надеждой спрашивает пациент.
– Есть улучшения. Ты поправишься, когда пройдёт сдавление спинного мозга. Тебе повезло. Приподнимись-ка. Папа будет рад.
– Полиция решила, что он был пьяный. Но мой папа не пьёт, – говорит мальчик.
– Они рассердились за то, что он привязал тебя и твоего друга Сашу к машине. Он не подумал…
– Подумал, – перебивает Алёша.
– Что же случилось? Разве не папа привязал Сашу?
– Это мой друг придумал. Хотел прокатиться.
Я бы послушала и дальше, что же случилось на самом деле, но срочно вызывают к Михаилу – у него упал кислород. После осмотра иду к Селине. Она ждёт в коридоре.
Сообщаю ей, что мы не можем сохранять у её мужа самостоятельное дыхание.
– Можно его увидеть? – спрашивает женщина.
– Он не хочет.
– Это последняя возможность поговорить, – уговаривает меня.
– Он не хочет, чтобы его видели таким.
– Я всякое видела.
– Он ваш муж.
– Вот именно, муж, – на последнем слове Селина делает интонационный акцент.
Что ж, ничего не остаётся, как с ней согласиться. Веду её в палату. Когда Михаил видит супругу, стягивает с лица кислородную маску и смотрит на меня с обидой:
– Я же просил!
– Я тоже, – обращается к нему жена. – Ты поправишься.
Несмотря на боль, он находит в себе силы улыбнуться.
– Как моя причёска?
– Наденешь парик. Не страшно.
– Может, побриться наголо? – потом становится серьёзным. – Прости.
– Молчи.
– В ожоговом есть места? – спрашиваю медсестру, держа в руках карточку, чтобы кое-что проверить. Селина оказывается слишком любопытный. Выхватывает у меня документ, быстро просматривает и, заметив в списке обнаруженных веществ запрещённые, гневно спрашивает Михаила:
– Ты употреблял стимулятор?!
– Это случайность… – начинает оправдываться пострадавший.
– Ты мне лгал! Ты обещал бросить! Ты обманщик!
– Я бросил…
– Понравилось? Тебе хорошо?
– Я доделал комод.
– Нет, Миша! Ты ловил кайф.
Прерываю их ссору, интубируя пациента. Если сумеет выздороветь, тогда и разберутся.
Поздно вечером, когда отделение постепенно погружается в сон, перед тем как поехать домой иду навестить Мию.
– Ты не спишь?
– Нет, – отвечает девочка, откладывая смартфон.
– Мия. С твоим папой плохо. Хирурги сделали всё, чтобы помочь ему. Но пуля попала в сердце. С этим справиться не смогли. Поэтому он умер.
Малышка отводит взгляд, её глаза становятся очень печальными. Но пока она не плачет. Видимо, ещё не осознала в силу возраста того, что было сказано.
– Я понимаю, что тебе сейчас трудно и больно, но обязательно надо поговорить с полицией.
– Нет.
– Они должны найти убийцу, чтобы он больше не мог никому вредить. Ты видела, кто стрелял в папу?
– Да, – едва слышно произносит девочка.
– Ты знаешь, кто это?
– Да.
– Расскажешь полицейским?
– Я не могу.
– Милая, не бойся. Это твоя мама?
– Нет.
– Кто же?
– Я.
– Ты? Ты стреляла в папу? – у меня в голове такое не укладывается.
Мия вздыхает и говорит совершенно серьёзно. Так, словно рассказывает обычную историю, ничего примечательного.
– Он спал на диване. Я взяла в сейфе пистолет. Это ему подарили, когда он ездил туда, где война.
– Но ведь он был, наверное, заперт?
– Я однажды увидела, какие папа цифры набирает. На сейфе.
«Господи, какой ужас», – проносится в голове.
– А зачем же ты стреляла? Он бил тебя? Делал нехорошие вещи?
– Не разрешал играть на телефоне.
– И ты его убила?!
– Он сказал, чтобы я читала книжку – нам задали на лето. Потом расскажу, что прочитала. А если возьму смартфон, пока он спит, то он меня пристрелит. А я ненавижу читать.
Нервно сглатываю. Всё-таки в голове не укладывается. Чтобы вот эта маленькая девочка хладнокровно расстреляла собственного отца… Она слишком буквально поняла сказанное им слово, и вот результат. Нет, здесь явно психиатр во всём будет разбираться.
Уже у самого выхода меня настигает социальный работник.
– Что случилось? – спрашиваю её.
– Мы не нашли маму Алёши. Придётся нам забрать мальчика временно к себе.
– У его отца, Олега Петровича, в крови не было алкоголя.
– Он совершил безответственный поступок.
– Я не хочу разбивать семью, – говорит Зоя Геннадьевна, – но отец такой же ребёнок, как и сын. Дети его уговорили, они тоже виноваты.
– Надо с ними поговорить.
– Поговорили, они молчат, – пожимает плечами Крымова.
Так, ладно. Иду к Алёше.
– Ты говорил с социальным работником? – спрашиваю мальчика.
– Да. Что ты сказал?
– Какое вам дело? – уходит он в защиту.
– Боишься неприятностей?
– Нет.
– А что? Хочешь, чтобы отца арестовали?
– Может, поумнеет.
– Что? – поражаюсь грубости и несправедливости его слов.
– Отец всегда делает всякую ерунду и несёт чушь. Так считает каждый мой приятель. Да. Мой отец полоумный.
– Тебя направят к приёмным родителям, и он тебя не побеспокоит, – предупреждаю мальчика.
– Он мог сказать «нет».
– Сказать! Думаешь, ему всё это нравится? Он потерял жену, потерял работу, потерял себя. У него есть только ты. Он считает тебя другом.
– Так и есть, – бурчит Алёша.
– Значит, тебе надо вести себя по-взрослому.
Пациент вздыхает.
– Полиция ещё здесь?
– Может быть.
– Можно с ними поговорить?
– Я их поищу.
– Передайте папе, что я прошу прощения.
– Сам ему скажешь, – бросаю ему и выхожу из палаты.