Глава 34
– Дмитрий, но как же… ты… – я даже не знаю, что мне сказать на это.
– Вот, – ослепительно улыбается он. – Вызвали, сам не ожидал. Но ты же знаешь, у меня отец военный медик, так что придётся всё-таки пойти по его стопам.
– Когда же тебе уезжать?
– Я только попрощаться заглянул. Так быстро всё… сказали, сформирован новый госпиталь, срочно нужно укомплектовать. Поэтому прямо отсюда на военный аэродром, а там уже до места назначения.
– И где же это?
Соболев продолжает улыбаться, но теперь ещё пожимает плечами.
– Ах, ну понимаю, конечно. Военная тайна, да?
Короткий кивок головой, и я замечаю, что Дмитрий даже постричься успел покороче. Это сделало его облик моложавым.
– Что ж… я надеюсь, что ты вернёшься к нам живым и здоровым.
– Да, я тоже, – подходят Береговой и Гранин, крепко жмут коллеге руку. Потом настаёт черёд женской части коллектива, и тут уже идут в ход обнимашки, поцелуи в щёчку. Соболев спустя полчаса покидает нас обласканный, с кучей добрых пожеланий. Я понимаю: нам искренне будет его не хватать. Он хорошо сработался в коллективе, и теперь придётся искать ему замену, как ни крути. Полугодовая командировка всё-таки, не пару недель или даже месяц будет отсутствовать хирург.
Пока же мне приходится перераспределить нагрузку между оставшимися. Никто не ворчит на это. Понимают: Соболев поехал Родину защищать.
– Эллина Родионовна! Отравление угарным газом, ожоги, – поступает новый пациент. – Пожар в начальной школе. Выпускала детей.
– У нас очень старое здание, там холодно. Мы используем тепловую пушку. Она закоротила, – рассказывает молоденькая учительница с забинтованными кистями рук.
– Носовые ходы свободны, – осматриваю её на ходу и понимаю, что у неё, помимо ожогов, ещё и отравление угарным газом.
– Недавно ещё и отопление отключили, – продолжает устало говорить педагог. Это не брюзжание, а печальная констатация фактов.
– Скоро будет больше пострадавших, – сообщает мне администратор. – По рации передали – пожар расширяется. Будет большой наплыв.
«Ах, как же не вовремя уехал Соболев!» – думаю, погружаясь с головой в круговорот привычной работы. Срочно вызывают в третью смотровую.
– Что здесь?
– Ножевые ранения, пневмоторакс, – докладывают коллеги. – Пульс 130.
На столе девушка 19 лет. Мне говорят, что она студентка. Диана Жукова. Спала, когда на неё напали.
– Зажим, 32-я трубка, – быстро говорит Елена Севастьянова.
– Сколько ран?
– Не меньше десяти. Её нашла соседка по комнате. Она же вызвала «Скорую». Говорит, вся простыня была в крови.
– Какое оружие?
– Она не видела. Видимо, нападавший унёс с собой, – пожимает Елена плечом.
– Следы борьбы на руках, – замечаю вслух. – Когда её нашли?
– Соседка сказала, что около часа назад. Собирались вместе пойти на занятия.
– Готовьте торакотомию. У неё не меньше пятнадцати ран, – заявляю после более тщательного осмотра. – Интересно, кто это мог сделать?
Вопрос повисает в воздухе без ответа.
– Пульса нет! – быстро произносит Елена.
– Скальпель. Расширитель. Отсос. Я в полости.
– Начинаю массаж, – Севастьянова действует очень профессионально, и мне это нравится. Значит, недаром мы её обучали в нашем отделении.
– Два шва и дефибрилляция. Готовьте операционную, – говорю коллегам.
Спустя полчаса я уже в хирургическом отделении. И здесь, – вот ведь неожиданность, – выясняется, что оперировать студентку будет сам великий и ужасный Вежновец. То ли снова ему захотелось «тряхнуть стариной», то ли специально вызвался, когда узнал о моём желании участвовать. Вот мы и встретились – двое захотевших освежить в памяти знания и навыки общей хирургии.
– Пятнадцать ножевых ранений! – как и всегда, чуть иронично произносит Вежновец. – Кого-то она очень рассердила.
– Ужасно. Коагулятор. Салфетки. Ещё.
– Давайте уточним: кто-то нашинковал девицу, как морковь, а вы оказались рядом и наложили три шва на сердце? – продолжает ёрничать главврач.
– Там был большой дефект.
– Для этого существует катетер Фолея.
– Всё равно надо зашивать миокард, – вместо того, чтобы молчать, не могу удержаться от спора.
– Верно. Но пока вы шьёте, я мог бы заняться лёгочной артерией.
– Мне не понравилась рана.
– Пролен на игле. Какие оправдания? Упал курс акций? Кошка сбежала?
– Сколько крови? – спрашиваю у хирургической медсестры.
– Шесть порций.
– Поссорились с любовником? – продолжает сыпать Вежновец вопросами, один противнее другого.
Я упорно молчу, поскольку нет смысла отвечать на такие глупости. Главврач воспринимает это по-своему.
– Ага! Я так и думал! – театрально возвещает он. – Страна должна знать своих героев. Так и думал. Что, после потери памяти Никита Михайлович оказался не таким прекрасным принцем на белом коне, как прежде?
– Я очень рада, Иван Валерьевич, что вы любите сплетни, – саркастически говорю ему, дождавшись, когда наконец замолчит.
– Ножницы. Так вы снова расстались, да? На время или как?
– Не знаю.
– Хотите совет?
– Нет.
Но когда это отказ Вежновца останавливал?
– Не поддавайтесь чувствам, доктор Печерская. Они портят мозги.
– Фибрилляция, – прерывает наш диалог анестезиолог.
– Блин, – вырывается у меня. Столько усилий, и, возможно, всё напрасно. – Давай, Диана!
Но как бы мы ни старались, ничего не получается, и спустя двадцать минут бесплодных усилий приходится констатировать смерть девушки. Дальше оказывается, что на этом драма не завершилась. Когда спускаюсь в отделение, то вижу, как Гранин вместе с коллегами пытаются спасти ещё одну студентку.
– Её имя известно? – спрашивает Никита у фельдшера.
– Полиция выясняет.
– Почему не интубировали?
– Большая гематома у основания шеи. Рискованно.
Гранин замечает меня и говорит:
– Студентка. Уже вторая. Давление 120 на 70. Раны шеи и грудины.
– Её тоже в спальне ранили? – спрашиваю у фельдшера.
– Учебный корпус. Полиция там работает, – отвечает он и уходит.
Подхожу к раненой, осматриваю и говорю Никите, что может понадобиться трахеотомия. Но он опытный, можно и не указывать. Делаю это скорее из простого желания помочь. Гранин делает назначение нескольких препаратов.
– Эллина Родионовна, – в палату заглядывает Дина Хворова. – Только что по рации сообщили: на пожаре в начальной школе упала стена. – Скольких берём?
– Троих тяжёлых и четверых лёгких. Позвоните анестезиологам.
В этот момент раненая поднимает голову и раскрывает рот.
– Она что-то хочет сказать, – замечает медсестра.
– Как вас зовут? – спрашиваю пациентку.
Но ничего не получается.
– Отсос. Держите хрящ. Кислород растёт.
– Возможно, задето средостение, – произношу задумчиво. – Нужно больше места. Надо интубировать.
Подношу к лицу девушки кислородную маску. Она медленно отводит её рукой.
– Сейчас. Что? – наклоняюсь и почти прикладываю ухо к её губам.
– Я… любила… её, – произносит девушка и отключается.
Нам удаётся стабилизировать её состояние. Пока оформляю бумаги в палате, туда заходит девушка в больничной одежде. Встаёт и долго молча смотрит на раненую. Узнаю в ней Полину – ту самую соседку Дианы, которая приехала вместе с ней на «Скорой». Как мне сообщили, пока мы с главврачом пытались спасти жертву нападения, Полина от переживаний потеряла сознание и неудачно ударилась головой. Пришлось её положить для осмотра, и он выявил лёгкое сотрясение мозга.
– Полина, вы что тут делаете, вам лежать надо, – ворчу на неё.
– Как сюда попала Линда? – спрашивает меня девушка, проигнорировав требование.
– Вы знакомы?
– Да, это Линда Балаковская. Соседка Дианы.
– У неё тяжёлая травма, – говорю уклончиво.
– Её тоже ранили? – догадывается Полина.
Настаёт мой черёд не отвечать прямо. Вместо этого интересуюсь:
– Так Диана и Линда подруги?
– Нет, Линда довольно странная. Диана должна была переехать к нам. Где она? Она жива?
Вздыхаю и отвожу взгляд. Девушка сразу всё понимает.
– Боже мой… – вырывается у неё. – Умерла?
– Мне жаль.
Пока не знаю всех обстоятельств произошедшего в университете и общежитии, ничего не могу сказать этой девушке. Жизненный опыт научил быть менее благодушной. Прошу Полину вернуться на своё место, поскольку рядом с раненой ей делать нечего – та интубирована и в глубоком медикаментозном сне.
– Как насчёт кофе? – ко мне перед обедом подходит Гранин. – Тут неподалёку фудтрак разместился. Симпатичный такой, приятного мятного цвета. На базе микроавтобуса Volkswagen Transporter. Ну, знаешь, – любимая машина американских хиппи в 1960-1970-х годах. Я уже попробовал. Очень вкусно. Пойдём?
Соглашаюсь, поскольку слишком много событий сегодня с утра. Мы выходим с территории клиники, покупаем напитки и свежие булочки. Аромат от них такой, что учуяли его метров за двести до симпатичной машины с округлыми формами, которая и сама напоминает маленький батон. Как наша отечественная «буханка», только поменьше и симпатичнее.
Отходим в сторонку, чтобы насладиться в спокойной обстановке. До микроавтобуса метров тридцать, и единственный сотрудник микрокафешки на колёсах торопится, чтобы навести порядок – место бойкое, рядом большая школа и институт, много офисных зданий.
Внезапно слышится частый автомобильный гудок. Кто-то бешено давит клавишу, словно стараясь о чём-то предупредить. Мы с Никитой переводим взгляды в ту сторону и видим, как к микроавтобусу стремительно приближается легковушка. Дальше всё случается в считанные секунды: автомобиль влетает в Volkswagen лоб в лоб. Микроавтобус, хоть и стоит на ручнике, сдвигается назад, и все снаряжение маленькой кухонки, расположенной в его тыльной части, летит прямо на владельца. От удара его бьёт в грудь, и парень валится навзничь. Сверху на него брызжет горячая вода, летят продукты и посуда. Грохот металла, летят осколки, что-то шипит и трескается.
Побросав всё, кидаемся с Никитой к пострадавшим. Подбегаю к владельцу кафе. Он лежит на спине и морщится от боли, выставив руки перед собой:
– Меня ошпарило…
– Шея болит?
– Всё болит.
– Не двигайтесь, Андрей, мы вас перенесём, – имя заметила на бейджике.
Гранин мчится к машине, которая стала причиной аварии. Оттуда выбирается мужчина с мальчиком на руках. Ребёнок мокрый, обёрнут в полотенце.
– Он не дышит! – кричит незнакомец.
– Положите на землю, – требует Гранин.
– Двадцать минут без сознания, – всхлипывает стоящая рядом женщина. Видимо, мать.
– Почему мокрый?
– Купался в ванной, а мы отошли.
– Он был под водой, – сообщает отец.
– Сколько?
– Две-три минуты.
Ещё через минуту перекладываем мальчика на стол, подключаем датчик.
– Сколько лет? – спрашиваю отца.
– Восемь. Зовут Витя.
– Плохо дышит, – сообщает медсестра.
– Как мы допустили такое, – около мужа стоит мама ребёнка, утирает слёзы.
– Кислород 85.
– Анализы. Кардиограмму. Маша, займёшься?
– Да.
Передаю мальчика доктору Званцевой, иду проведать, как там владелец кафешки, Андрей.
– Смотрите на свет, – Севастьянова светит ему фонариком.
– Глаза не проблема.
– Обезболивающее, – подруга делает назначение. Проводит осмотр и заключает: – Ожоги рук до локтей. Освобождаю шею.
– Анализы по схеме, ультразвук, – помогаю ей. – Томограмму всего туловища.
Потом срочно иду посмотреть, что с Виктором.
– Качайте, – Маша приложила кислородный мешок с маской.
– Он поправится? – робко спрашивает мать мальчика.
– Кислород 91%, – сообщает медсестра, а нам женщине ответить пока нечего. Зато у меня возникают к ним вопросы.
– Почему вы оставили восьмилетнего мальчика одного в квартире, зная, что он собрался лежать в ванной?
Родители переглядываются, лица приобретают виноватое выражение.
– На самом деле мы… как бы это вам сказать… – начинает отец.
– Быстрее! – требую от них.
– Учили его нырять.
– Что?! – возмущённо смотрит на них Маша. У меня тоже глаза становятся большими.
– В ванной?! – добавляю.
В ответ угрюмое молчание. Понимают, что совершили большую глупость. Осталось лишь выяснить, как вышло, что Витя наглотался воды и едва не погиб. Видимо, обучение нырянию пошло не по плану. Но об этом узнаю позже.
Снова возвращаюсь к Андрею.
– Вы меня бросили, – чуть кокетливо говорит он. Замечаю: стало получше после обезболивающего, вновь почувствовал себя мужчиной. Замечаю только теперь, что пациент симпатичный: пухловат немного, но хорошо подстрижен, стильно одет (правда, теперь эти вещи придётся заменить), гладко выбрит.
– Ничего подобного, – поддерживаю его настроение. – Вы в хороших руках.
– Эллина Родионовна, пришла мать Линды, той студентки, – заглядывает администратор.
– Что слышно от пожарных?
– Пока ничего.
Оставляю Андрея, теперь надо поговорить с посетительницей. Нахожу её сидящей возле койки с дочерью. Здороваюсь, называю себя. В ответ слышу:
– Наталья Петровна. Мне позвонили на работу и сказали, что у неё травма. Я думала вывих, а тут такое… – женщина начинает плакать.
Делаю паузу. Да, то, что она дальше услышит, будет тяжело принять.