Очень скоро Пушкин, выйдя из царского кабинета, из Кремля направится на Басманную в дом дяди Василия Львовича, «оставивши пока свой багаж в гостинице дома Часовникова... на Тверской, 12», так как родителей его, Сергея Львовича и Надежды Осиповны, в то время не было в Москве.
Первый после многих лет вечер, когда он пьёт воздух свободы. На душе ощущение праздника. Полтора часа не такой срок, за который можно многое понять, но можно кое-что почувствовать. Значит, царь хорошо сыграл на его чувствах. Знать, верно говорили: хороший он был актёр.
Отмечает знаменательный день и вся Москва, в которой поэт не был 15 лет. Ещё недавно лежащий в угольях пожара 1812 года, сожжённый именно 8 сентября, город, над которым стояла беловатая мгла, празднует Рождество Богородицы.
И царь средь шумного бала у французского герцога празднует своё торжество над умнейшим человеком в России.
Задним числом мы можем рассудить: 8 сентября стало царским разменом декабристов на Пушкина — уступкой общественному мнению. Поэт счёл, что это дало ему право заполучить «договор», обеспечивающий с его стороны воздержанность, а со стороны «правительства» — терпимость. Впечатлительный и доверчивый, как случается у поэтов, он наивно полагал, что «условия» его приняты, оковы с него сняты и заключённый мир будет вечным, ну, или хотя бы продолжительным. Но очень скоро выяснится: Пушкин ошибался, полагая, что откровенность и благородство вкупе с талантом гарантируют ему исключительное положение.
Дальнейшее развитие сюжета незамысловато. Следуя услышанным заверениям царя, Пушкин пишет записку «О народном воспитании» по формуле, определяющей цель воспитания «молодых дворян»:
«...Служить отечеству верою и правдою, имея целию искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений, а не препятствовать ему, безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве».
Записка о новых принципах народного образования в России проникнута пафосом просветительства, призывом к организации такой системы воспитания и обучения, которая даст возможность молодому поколению «в просвещении стать с веком наравне».
Совпадение, но в это же примерно время для Бенкендорфа над произведением «подобного» жанра усердно трудится ещё один литератор. Его величают Фаддеем Венедиктовичем. Это тот, кого сначала с лёгкой руки Вяземского стали прозывать Фигляриным. А потом Пушкин дополнит это определение именем Видока, начальника парижской тайной полиции, и родилась прошедшая сквозь века кличка «Видок Фиглярин».
Наверное, мало кто из сегодняшних читателей ведает его подлинное имя — Ян Тадеуш Кшиштоф Булгарин (польск. Jan Tadeusz Krzysztof Bułharyn), один из его предков был канцлером у Лжедмитрия Первого, полная фамилия — Шкандербек-Булгарин.
А тогда, пожалуй, было ничуть не больше читателей, знающих, что в 1812 году Булгарин служил капитаном во французской армии, участвовал в походе на Россию, был одним из проводников Наполеона при его переправе через Березину, позволившей, несмотря на огромные потери, понесённые «Великой Армией», в, казалось бы, безвыходных обстоятельствах переправить и сохранить боеспособные силы.
Колоритная история, но дюжину лет спустя он уже русский писатель, журналист, критик, издатель. Букет будет не полон, если опустить ещё одну его профессию — циничный эксперт-доносчик. Причём, замечу, доносил он не корысти ради, исключительно из любви к искусству и по идейным соображениям. За статью на смерть Александра I Булгарин «удостоился получить благоволение» Николая I, переданное ему через графа Милорадовича. Ему предстоит стать основоположником жанров авантюрного плутовского романа, фантастического романа в русской литературе. На обложке первого русского «бестселлера» его имя. А ещё в творческой палитре популярного писателя целый ряд докладных записок на такие темы, как распространение социалистических идей в России, политика в сфере книгопечатания, цензура, взгляды членов «Арзамасского общества» и выпускников Царскосельского Лицея. Как видим, интересы были широкого диапазона.
Волею случая у Николая I оказался выбор. Две противоположные по характеру содержания записки легли к нему на стол. Автор одной — «Нечто о Царскосельском лицее и о духе оного» — верноподданейше доносил, что система воспитания молодых людей должна прежде всего избегать формирования лицейского духа:
«В свете называется лицейским духом, когда молодой человек не уважает старших, обходится фамильярно с начальниками, высокомерно с равными, презрительно с низшими, исключая тех случаев, когда для фанфаронады надобно показаться любителем равенства. Молодой вертопрах должен при сём порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные места, все меры правительства, знать наизусть или сам быть сочинителем эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на русском языке, а на французском — знать все самые дерзкие и возмутительные стихи и места самые сильные из революционных сочинений. Сверх того он должен толковать о конституциях, палатах, выборах, парламентах; казаться неверующим христианским догматам и более всего представляться филантропом и русским патриотом. К тому принадлежит также обязанность насмехаться над выправкою и обучением войск, и в сей цели выдумано ими слово «шагистика». Пророчество перемен, хула всех мер или презрительное молчание, когда хвалят что-нибудь, суть отличительные черты сих господ в обществах. Верноподданный значит укоризну на их языке, европеец и либерал — почётные названия. Какая-то насмешливая угрюмость вечно затемняет чело сих юношей, и оно проясняется только в часы буйной весёлости».
Автор второй — Пушкин. Николай I лично с пристальным вниманием знакомится с его запиской. И пока читал, на полях делал пометы: 40 вопросительных и 1 восклицательный знак. Ответ, наставительная резолюция царя, недавно прощённому вольнодумцу был передан, что станет обычаем, через Бенкендорфа:
«Государь император с удовольствием изволил читать рассуждения Ваши о народном воспитании и поручил мне изъявить Вам высочайшую свою признательность. Его величество при сём заметить изволил, что принятое Вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенства, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей».
Царь просвещения побаивается, поэтому пушкинское «правило» он посчитал декабристским. Не мною замечено, но слóва «гений» в записке Пушкина вы не найдёте. Выплыло оно, похоже, из… записки Булгарина, который писал, что все «лицейские воспитанники первого времени», то есть пушкинского выпуска, «почитают себя... гениями».
Так что Николай I свой выбор сделал. А в подтверждение можно привести ещё один показательный факт. Поданная Булгариным записка содержала предложение:
«В целой России я вижу одного только способного к тому (быть начальником лицея, способным к великому делу преобразования духа и образа мыслей учащихся. — А. Р.) человека, — это именно: полковник Броневский, инспектор классов тульского училища, которое всем обязано ему одному… Я читал замечания Броневского обо всех корпусах и военных училищах в Петербурге; он показывал мне это по доверенности. Чудная вещь! Броневский — человек необыкновенно умный и совершенно знает своё дело. Это единственный педагог, которого можно употребить для преобразования. Он отменно привязан к царской фамилии и со слезами непритворными рассказывал мне о наследнике престола. Он беден — и это одно заставит его переселиться сюда или куда угодно».
Пусть и значительно позже (в 1840 году) генерал-майор Дмитрий Богданович Броневский был назначен директором Лицея.
Пушкинскому «правилу» царь предпочёл своё:
«Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание. Впрочем, рассуждения Ваши заключают в себе много полезных истин».
Никаких новых поручений Пушкину не последовало. Но это были только цветочки.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—246) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 88. Пушкин ни разу не потерял чувства осторожности
Эссе 89. Опекун Пушкина отнюдь не на бумаге, а по жизни