Версия Николая I представлена в документах, так или иначе исходящих от царя. И в первую очередь приходится назвать получившую известность предельно пристрастную дневниковую запись сокурсника Пушкина по Лицею Корфа. Хотя в записи этой все видят не иначе как пример субъективности и рассказчика — царя, и самого придворного интерпретатора Корфа (разговор Николая I с Корфом происходил в 1848 году, через много лет после беседы с Пушкиным).
Эхо встречи можно увидеть в пометах царя на полях записки «О народном воспитании» и в письмах Бенкендорфа к Пушкину. Например, разрешая Пушкину въезд в Петербург, спустя восемь месяцев после московской встречи с царём, шеф жандармов напоминал об одном из аспектов состоявшегося тогда разговора:
«Его величество, соизволяя на прибытие ваше в С<анкт>-Петербург, высочайше отозваться изволил, что не сомневается в том, что данное русским дворянином государю своему честное слово: вести себя благородно и пристойно, будет в полном смысле сдержано».
Из примерно трёх десятков мемуарных свидетельств о почти потаённом разговоре поэта с царём наиболее подробные записи принадлежат А. Г. Хомутовой (самая достоверная запись рассказа Пушкина), М. А. Корфу (версия Николая I), многолетнему личному секретарю Бенкендорфа Павлу Ивановичу Миллеру (с явным сочувствием к Пушкину), польскому литератору Юлиушу Струтыньскому (где и царь, и Пушкин изображены с явным авторским сочувствием). Читая их, понимаешь: разница взглядов «собеседников» на аудиенцию 1826 года закономерна. То, что для поэта — стратегическая перемена судьбы, для царя — лишь проходной тактический эпизод.
Николай I, что естественно, желал представить обществу свою милость и «раскаявшегося грешника». Он играл роль первого дворянина, царя-рыцаря, которому вовсе не чужды правила чести.
Для Пушкина было важно суметь найти линию поведения, в той или иной мере приемлемую для самодержца, при этом «сохранить достойное лицо» и оставить впечатление несломленности.
И оба они явно стремились оставить сокрытыми от современников самые щекотливые элементы беседы, касающиеся как прошлого России, «оценки» причин, приведших к 14 декабря, так и настоящего и будущего страны (что можно счесть «программами» обоих собеседников). Именно поэтому впоследствии Пушкин не очень распространял свой ответ насчёт 14 декабря во избежание дурных толкований как со стороны власти, так и со стороны декабристов. По той же причине пушкинский пересказ полуторачасового разговора уложился в несколько строк, остальное спрятано за словами «император долго беседовал со мною».
Немного истории: для царя подходить к освещению событий подобным образом было не в новинку. Ещё в ходе работы Следственного комитета — судей декабристов Николай I распорядился, «исключив из доклада, представить государю императору в особенном приложении: 1) об убавке срока службы солдатам; 2) о разделении земель; 3) освобождение крестьян; 4) о намерении возмутить военных поселян; 5) о государственных лицах». Дело заключалось в том, что «Донесение Следственной комиссии» от 30 мая 1826 года публиковалось в печати, и царю было невыгодно обнародовать истинные цели декабристов.
Оно и понятно. Одному, пребывая уже сколько лет в опале без прямого политического преступления, класть голову на плаху? Лезть на рожон в ситуации, когда есть показания арестованных заговорщиков, что его стихи имели непосредственное отношение к формированию революционных идей, а строки «Кинжала» читались как прямой призыв к цареубийству? Бравировать, когда ближайшие его друзья отправлены на каторгу, а знакомые погибли на эшафоте? Ещё пару часов назад пребывать в смятении, видеть подле себя фельдъегеря и отказаться (любое слово поперёк будет равносильно отказу) от желанной свободы?
Другому что стоит поиграть в милосердие, взвешивая на весах правосудия доводы «за» и «против»? Посулить перемены, обещать покровительство, разрешить Пушкину поселиться в Москве — нет ничего проще. Его поведение — своеобразная показательная игра на публику, которую никто из публики не видел, но про которую все прослышат. Николай I в сложившейся ситуации меньше всего думал о восстановлении справедливости. Вопрос стоял иначе: насколько выгодно «помиловать»?
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—238) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное: