Мы все поляжем, как хлеба,
серпом подкошенные нивы.
Прими усопшего раба, Господь,
в селении счастливых.
Умерла бабушка. В 97 лет. Умная и с внутренней силой. Со сложной судьбой и властным характером. Высокая, худая, с циничным и пустым взглядом, она не потеряла остроту ума даже в день смерти.
Купленная на городском кладбище двухместная могила, приютила ее с железной табличкой: - Такая-то, родилась тогда-то и упокоилась вот тогда. Семья постояла у могилы, дома помянули, навестили пару раз. А через пять месяцев, к своей маме лег мой отец. Земля под могилу была в низине и протекавший, вдоль кладбища ручей, затапливал сотни могил по весне. Часто гробы из свежих захоронений родственники ловили у шоссе, к которому уходило устье ручья. Там скапливалось по несколько гробов и иногда было трудно отличить кто чей. Много гробов торчало красными углами из ила ручья. Нам повезло. Все осталось цело, но весной, ставя дубовый крест, я лопатой уперся в крышку и пришлось так и поставить крест, уперев его в гроб. Мама по вздыхала, немного всплакнула, но делать нечего, поехали домой.
Свежесть воспоминаний об утрате привела нас в церковь. Поминальные записки, свечи у икон и за упокой, вечерние и воскресные службы. Все создавало фон православной жизни.
Семья была странной. Может быть это было какое то проклятие над нами. Но за последующие два года, в эту могилу положили еще двоих. Папиного брата и его жену. Путями не праведными, подкопали под цоколь. Места уже не оставалось.
Опять записки за упокой и службы. Снова компот, кутья, водка. Эта покорность и спокойствие во время похорон, было как бы согласием на уход. Не удалась жизнь, может там будет светлее. Если бы мне надо было выразить жизнь и судьбы наших родственников, я бы нарисовал старую пустую церковь из черных, старых бревен. Пустую и холодную внутри. С огромным дубовым столом посредине, пустым и тяжелым.
Старые покосившиеся дома с дырявыми заборами в деревнях, были похожи на мою семью и это олицетворяло во мне всю Россию. Всегда пьяные или в тюрьме, мы редко могли поговорить или просто собраться вместе. И что бы это хорошо потом закончилось. Люди то все хорошие были. Последнюю рубаху бы отдали, но что то мешало жить дружно. Но всем хотелось.
Я очень любил двоюродного брата. Он для всех был светом в окне. Его обожали дети и собаки. Просто так. Он для них всегда был свой. И те и другие готовы были его облизывать. Мастер спотра международного класса по вольной борьбе, в нашем городе всегда был для всех другом или приятелем. Потом лихие девяностые. Они не обошли его стороной. И сильно потрепав, выбросили из жизни.
К тому времени могила напоминала Голгофу. Низкий цоколь удерживал от размывания кусок кладбищенской земли. На ней четыре холма, разной высоты, венчали кривые дубовые кресты разной высоты. Печально и безнадежно. Но все кто лежал под ними, прожили свою жизнь. А тут брат в расцвете сил. Только перевалило за сорок. Собралось пол города, как цунами. Вынесли из дома и донесли до могилы. Помянули и разошлись без следа. Вот и пятый.
На сорок дней приехали на могилу и вместо обычного креста я увидел мраморную плиту с фотографией брата во весь рост и эпитафию. Она настолько поразила меня, что я прочел ее несколько раз, медленно.
"Мы все поляжем, как хлеба,
серпом подкошенные нивы.
Прими усопшего раба, Господь,
в селение счастливых."
От этих строф веяло совершенно другим состоянием. Они очень христианские, в них было что-то от Российских хлябей. В них была надежда и свет. Сердце, словно, отпускала сжавшая его, рука тоски. Смерть неизбежна, но она не страдание, а лишь состояние. Она не проигрыш всего всем во всем, а этап в жизни каждого. И за ней тоже виден свет. Светлые и сытные луга и нивы. Счастливые селения с добрыми и счастливыми людьми. Они заняты чистой работой и рады обществу друг друга. Они живут в счастье и радости. И Бог постоянно присутствует среди них и в их делах.
Алексей Константинович Толстой
Всё пепел, прах, и дым, и тень!
О други, призраку не верьте!
Когда дохнёт в нежданный день
Дыханье тлительное смерти,
Мы все поляжем, как хлеба,
Серпом подрезанные в нивах, —
Прими усопшего раба,
Господь, в селениях счастливых!
Иду в незнаемый я путь,
Иду меж страха и надежды;
Мой взор угас, остыла грудь,
Не внемлет слух, сомкнуты вежды;
Лежу безгласен, недвижим,
Не слышу братского рыданья,
И от кадила синий дым
Не мне струит благоуханье;
Но вечным сном пока я сплю,
Моя любовь не умирает,
И ею, братья, вас молю,
Да каждый к Господу взывает:
Господь! В тот день, когда труба
Вострубит мира преставление, —
Прими усопшего раба
В твои блаженные селенья!
