Поначалу царь Иоанн Васильевич принял ее многочисленный род с благосклонностью. Он заметно ослабел здоровьем, растерял своих многих верных соратников и поддержка в лице Нагих, готовых служить ему до последнего вздоха, естественно, за отдельную плату, ему была кстати.
К тому же, как полагала сама Марьюшка, супруг стал немного опасаться Бориску Годунова, который с каждым днем вел себя все увереннее и наглее. Лично она удивлялась — почто не наказывает? Не с такими в один миг расправлялся. А с этим выскочкой костромским чей-то медлил. Вроде только-только начнет гневиться, все ждут — свершится правосудие! Однако Бориску будто нечистая сила берегла. На глаза перекручивался, через себя переворачивался и вновь в фаворитах оставался.
Как-то спросила у Машки Скуратовой:
— Не боишься, на том свете кары жуткой за то, что душу дьяволу продали? Ведь столько вокруг себя душ безвинных загубили!
Она ухмыльнулась:
— А сколько еще загубить придется! — и как-то странно на округлившийся живот Марьюшки взглянула.
Молодая женщина замерла от ужаса, и больше тему не затрагивала. А себе слово дала: на все пойдет, лишь бы сына сберечь... В том, что мальчик родится — сомнений не имелось. Вздохнула глубоко, перекрестилась и отправила к царю боярыню спросить, что на ужин подавать велит. Сама же решила — как придет, сразу начнет жаловаться на дочь скуратовскую.
Но до этого часа еще дожить надо! После разговора с Машкой страшно было одной оставаться. Поэтому жутко обрадовалась, когда отца родного на пороге увидела. Хотела ему про странный разговор с дочкой Малюты поведать, да тот слушать не стал. Зато принялся привычно ныть:
— Разве так должна царская родня жить? Иль забыла доченька, кому возвышением своим обязана? Не ели-не спали, приданное готовили! Как знать, если бы не тот наряд дорогой, который на тебе при первой встрече с царем-государем одет был, неизвестно чем бы дело закончилось.
В тысячный раз напомнил, сколько в жизни дядюшка Афанасий настрадался и она теперь его по гроб жизни благодарить обязана за помощь им содеянную.
— Ведь именно он предупредил Ивана Васильевича о происках крымского хана, из-за чего вынужден был в Мангжутской крепости несколько годком отсидеть!
В какой-то миг Марьюшке стало очень стыдно, будто ее вина в том заточении имелась. Когда Иван Васильевич явился, вместо жалоб на Скуратову принялась милость для родни своей просить. Стала умолять супруга дать дядюшке Афанасию какой-нибудь удел новый или посольский приказ.
Очень старалась, ворковала словно горлица, несколько раз поцеловала нежно. Обычно она подобного никогда не делала. Обнимать и ласкать старого супруга для нее хуже пытки было. Против ожидания государь не растаял, как обычно, а взревел голосом лютым:
— Надоели мне твои босые-нагие!
— Ты на что это, господин мой, намекаешь? — произнесла с надрывом, — на бедность предка Семена Григорьевича, который первым получил прозвище Нага? Так неправда все это! Никогда он голым по морозу не бегал! Брешуть люди! Сам знаешь, мало кто из бояр с нашим родом по знатности сравниться может!
Слова ее сильно возмутили государя. Схватился рукой за посох свой, постучал им выразительно по полу и вдруг совершенно неожиданно произнес спокойно:
— Тебе заняться нечем? Твое дело ребенка вынашивать и носа в дела не показывать.
Ежели бы кричать стал, она бы совет спокойнее восприняла. А тут испугалась. Ребеночек, видать почувствовал ее страх, забился, засучил в животе ножками. Да так сильно, что показалось еще бы немного — потеряет его. После того памятного случая она больше никогда ни о чем царя не просила. Впрочем, она с ним более в такой вот домашней обстановке более и не общалась ни разу.
Предыдущая публикация: Марфа-Мария, часть 48
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке