Жизнь текла и текла.
С каждым годом в Князеве становилось тише, пустыннее, всё меньше звучало детских голосов, потому что молодёжь, оперяясь, в селе почти не оставалась, а старики мало-помалу подбирались. Тихо и незаметно убрался бывший председатель колхоза Фёдор Зубарев, пришедший с фронта одноглазым, а в последние годы совсем ослепший. Почему-то по нему Надёжка особенно переживала, да и не могла не переживать, потому что Фёдор Иванович был человеком, каких поискать: хотя и строгий, но с душой, по совести жил… Помимо Зубарева, умерло двое соседей слева и справа: Никулин и Карасёв. У обоих остались вдовы. Никулина-то пока держалась, а вот Арина Карасёва совсем раскисла. День-деньской пропадала у Надёжки, иногда засыпала у неё на веранде, вместе отобедав. Бывало, и ужинала, когда Фадей задерживался на пасеке. Иногда, когда её сноха не приходила на выходные из Пронска, Надёжка купала соседку в корыте, расчёсывала волосы, потому что сама Аринка ослабла зрением и носила очки с толстыми стёклами, которые называла «подзорами», почти не помогавшие ей. Поэтому частенько ощупывала себя, особенно когда сидела в корыте, и, смеясь, спрашивала:
– Надьк, справная я ещё баба ай нет?
– Тебе-то какая теперь разница?!
– А, может, какой мужик позарится! Мой-то Карась, царствие ему небесное, в последние годы привык, а другому-то будет гребостно щупать меня!
– Справная, справная, – смеясь и подыгрывая, соглашалась Надёжка. – Сейчас помоешься и домой иди, а то, – она нарочно подходила к окну, – человек уж пять в очереди стоят, все обкурились!
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Они смеялись, подшучивали друг над дружкой, но Надежку это веселье совсем не радовало, потому что, наблюдая за соседкой, она всё крепче задумывалась над тем, что такая же старость и её ждёт: так же будешь ходить и спотыкаться, надоедать соседям. И когда в голове носились подобные мысли, она начинала злиться, не желая даже мысленно ставить себя на место Аринки.
Никогда она не хотела такой участи, поэтому часто вспоминала подругу Зину. Она – молодец, умерла, никого не мучая: пришла в магазин, сказала бабам «Прощайте!», охнула и опустилась по стеночке... Вот это смерть! Такой бы каждый хотел! Хотя чего, казалось бы, не жить? Ведь и не старая была, ухоженная, дети хотя и разъехались, но не забывали, приезжали по очереди, а как приедут, всё: «Мама, мама». После смерти подруги Надёжка в ту зиму места не находила, раз за разом вспоминая, как рассталась с ней, когда пришёл из армии Володька. Зина тогда словно сглазила, сказав на прощание, не желая мешать: «Не последний раз видимся!» Оказывается, нельзя так говорить, потому что этот «не последний раз» оказался самым последним. И переживай не переживай теперь, а подругу не воскресить, а с кем, как ни с ней, вспомнить когда-то пережитое. Хотя лучше не вспоминать, но всё равно воспоминания приходят сами собой и разрешения не спрашивают. И почему-то так получается, что, чем дольше живёшь, тем они волнуют сильнее и сильнее, всё чаще снится тогдашняя жизнь, и всё чаще просыпаешься среди ночи в слезах и потом до утра не можешь заснуть.
Весна 74-го года выдалась обычной, шла своим чередом. После половодья набухли вербы, проклюнулись жирные почки черёмухи и мелкие крыжовника, потихоньку поспевала земля. Кое-кто начал сажать лук. Не отставала от других и Надёжка. Она даже устроила простенький парничок: выкопала борозду, укрепила досками, наложила компоста, а на ночь прикрывала плёнкой от заморозков. Это, конечно, баловство, а не работа, но всё равно польза: зелень уж к майским праздникам будет. Хотя основная-то работа придёт через две-три недели, тогда с утра до ночи будешь вертеться, а пока и такой работе радуешься: как-никак скучаешь по ней за зиму, ждёшь. Ведь ещё тогда думаешь, где помидоры посадить, огурцы, лук. Нельзя забывать о моркови да свёкле. И о капусте тоже, хотя рассаду высаживать надо позже, и не много, на первое время, потому что осенью в магазинах бывает её куда с добром. Бери, сколько хочешь. Да и чего же не брать, когда семь копеек кило стоит! Десятиведёрную бочку наквасишь – на всю зиму хватает. Не капуста, а объеденье. Ребят, когда нагрянут в гости, от миски за уши не оттянешь. И с собой потом дашь: ешьте в свой Москве, Рязани или Скопине.
Она и сегодня, накрыв к вечеру парничок, вспомнила их. Села перед домом на лавочку, чего стала делать в последнее время всё чаще (ведь неспроста, кто постарше, любят на лавочках сидеть!), и начала вспоминать по одному. Начала, конечно, с Бориса. Уж скоро шесть лет будет, как томится, и за эти годы столько дум передумано, столько слёз пролито, что и не вспомнить, не собрать. Одно только радует, что, возможно, скоро досрочно освободят за хорошее поведение. Но сразу не поедешь, куда хочешь, а до конца срока надо на «химии» поработать. Тоже, конечно, несладко, а всё равно послабление... Потом Сашка вспомнился. С ним тоже – беда. Уже года три как развёлся. Другая мать прежде всего винила бы сноху, но Надёжка никогда слова плохого о Шуре не подумала – не то, чтобы винить. Знала, что другая жена и недели бы с её сыном не прожила, а эта терпеливая попалась. Да всему предел есть. Жалко только Юру и Серёжу – внучат. Они-то чем провинились, чтобы без отца жить? А ему, отцу-то их, видно, наплевать на всё. Водка дороже всего на свете. Уехал жить в глухомань под Милославское. Письмо раз в полгода пришлёт да приедет на престольный праздник, когда в каждом доме выпивка дармовая. Праздник пройдёт, а он с Собакиным потом ещё неделю пьёт. Ей в магазине перед бабами стыдно показаться... Вспомнилась и Нина, и за неё сделалось обиднее всего. Ведь Борис с Сашкой – мужики, какой с них спрос, а эта ведь женщина. Тридцать два года уж отщёлкнулись, а ни семьи, ни кола, ни двора – по чужим квартирам скачет! Сказать кому – три дня краснеть будешь. Правда, как в Рязань жить перебралась, почаще приезжать стала, а последнее время – каждые две недели, как по расписанию. Только сумки успевай мать собирать, но это не жалко – другое заботит: если из дома подкармливаешься да от материнских денег не отказываешься, то должна в золоте да мехах ходить, а на ней всю зиму пальтишко демисезонное, в котором чуть ли не до Троицы бегает. Это разве дело? А свои деньги куда же деваешь, милая? По шалманам прогуливаешь? И слова не скажи: сразу в кошки-дубошки! Мол, ничего, мать, не понимаешь! Конечно, куда уж нам. Прожила-то всего ничего: шести десятков покамест нет. А это, значит, и не счёт вовсе... После Нины вспомнились младшие: Володька с Димком. У них всё вроде бы хорошо, оба жениться после армии успели, у обоих они с Фадеем на свадьбе погуляли. О них-то особой заботы нет, если не считать, что Володька женился не по уму: с ребёнком взял. Уж кто-кто, а она-то знала каково мужикам с чужими детьми. Насмотрелась. Поэтому и жалела Володьку – ведь мать же она ему или кто? Конечно, как могла, отговаривала до свадьбы, даже Любу в письме просила поговорить с сыном, но нет – по-своему сделал. Кому-то чего-то доказать захотел. И было вдвойне обиднее за него, потому что из всех детей он всегда, с самого раннего детства был самый желанный, самый совестливый. Не парень, а ангел. Хотя, наверное, из таких и вьют верёвки-то. Жена-то его, Татьяна, видно, сразу поняла, что к чему. Тем более замужем побывала – опытная... Но все эти переживания о сыне Надежка особенно не волновали: даст Бог, обживутся, а не сложится жизнь – разойтись недолго. Это в прежние времена совестились, а ныне никто и не смотрит на это. Чуть чего не так – сразу разбегаются как уличные дворняги, хотя и совестно думать об этом, если думаешь о сыне... Оставалось вспомнить о Димке, и тогда можно было идти домой, готовить ужин да звать Фадея, все вечера пропадавшего у своих ульев, особенно сейчас, пока нет особой работы ни на совхозной пасеке, ни в хозяйстве... Но что-то отвлекло Надежку от размышлений, когда она краем глаз увидела еле идущего у дома Баркова человека. Пригляделась – Вера согнулась, еле ноги передвигает, валенками цепляя землю. «Ой, Господи!» – вздрогнула Надёжка и поднялась навстречу сестре. А та облокотилась о чужой палисадник, и сама уж зовёт, рукой еле-еле машет.
Надёжка подбежала, в глаза заглянула, а они полные слёз.
– Чего такая?! – спросила испуганно, и от собственных слов испугалась ещё больше, потому что на Веру было страшно смотреть.
– Прощаться иду... Помру скоро... – тяжело говорила она, цепляясь за сестру, чтобы не пошатнуться.
– Хватит выдумывать-то! Ишь моду взяла: чуть чего – сразу о смерти говорить! Не торопи её, она сама придёт, никого не пропустит! – приговаривала Надёжка, пока шли до дому. Хотела сразу напоить Веру чаем, но та тяжело рухнула на лавочку перед палисадником и, смахнув со лба мелкие бисеринки пота, попросила:
– Погоди... Сюда вынеси попить...
– В дом пойдём. Чего здесь колготиться?!
– Передохну сперва...
Возвращаясь на улицу, Надёжка сперва остановилась перед дверью, чтобы успокоиться, не выдать дрожащий от волнения голос, чтобы сестра не увидела её волнения, чтобы всё было как обычно.
– Вот, попей, – сказала Надёжка, а когда Вера взяла кружку, то застучала ею о зубы, будто на морозе полдня пробыла.
Когда со второй попытки Вера всё-таки отпила водички, то сама вздохнула:
– Вот и полегче стало... А то уж, думала, и не дойду.
– Что с тобой?!
– А то не знаешь... Давно к этому шло. Вот пришла попрощаться, на тебя посмотреть, на ваш дом, село... А то, наверное, никогда более не увижу. Ведь я уж какой день лежу. Это сегодня чего-то в голову взбрело навестить тебя.
Надёжка слушала-слушала сестру – и захотелось отругать её, ногой притопнуть, чтобы на себя не наговаривала и не пугала. Да разве язык повернётся грубо сказать – уговаривать начала, жалеть, а та от её жалости беззвучно заплакала.
– Перестань, не надо. Тогда давай вместе реветь!
– Только ты у меня желанная... Дома-то ни от кого доброго слова не услышишь, будто чужая им.
– А ты не показывай болячку, терпи. Бог даст, всё пройдёт. Помнишь, у старика Еремигина какая шишка на лбу была?! Шапка не налезала! А теперь рассосалась. Как ни в чём не бывало ходит! И у тебя так же будет! Вот увидишь!
– Спасибо, что ты есть у меня! – Вера обняла сестру, слабо прижала к себе и было опять заплакала, но сдержалась и закрыла веки, чтобы не отпустить слёзы на волю, и какое-то время сидела молча, легонько шмыгая носом и помаленьку успокаиваясь.
– Вот и хорошо, – вздохнула Надёжка, когда Вера перестала всхлипывать. – Пойдём в дом, по-человечески посидим.
Придерживая сестру, она завела её в дом, усадила в горнице на диване и побежала ставить чайник. На газовой плите чай закипел быстро, а когда она заварила любимую Верой душицу, то подсела к сестре, придвинув два стула, а на них каравайцы поставила в тарелке да вазу с мёдом. Предложила:
– Медку-то поешь. От него сила берётся!
– Дома есть мёд-то. Твой ещё с осени берегу на всякий случай.
– Нечего его беречь. Теперь у нас свои пчёлы – по две-три фляги Фадей каждый год качает.
– Мне бы чего-нибудь кисленького...
– Сливовое варенье будешь?
– Во-во – положи немножко... И чайку погорячее налей!
Надёжка быстро принесла из чулана банку с вареньем, отложила в вазу и поставила перед Верой. Но та только лизнула и опустила ложку. Попив чаю, она откинула голову на спинку дивана, закрыла глаза, а Надёжка будто окаменела и не знала, что делать, боялась сказать лишнее слово... Услышав, как застучал сапогами в веранде Фадей, тихо вышла к нему, чуть слышно шепнула, будто боялась кого-то спугнуть:
– Вера у нас, заснула на диване...
– Она спать, что ли, пришла? – не поняв Надёжкиного испуга, сказал Никушин – словно о пьяном мужике отозвался.
– Чего мелешь-то. Она еле живая – смотреть страшно!
– Ей давно говорили в больницу идти, а она всё перед иконами гнётся...
– Замолчи! Думай, чего говоришь-то!
Фадей на этот раз промолчал, разулся, в носках прошёл в кухню, нахально сел к столу: мол, ужинать пора.
От обиды Надёжка даже не знала, о чём сказать: отвечать так же грубо, даже насмешливо – не хотелось, а ласковое слово теперь и клещами не вытянешь. Поэтому молча разогрела сковородку жареной картошки и поставила рядом кружку молока. Молча же притулилась напротив.
– Сама чего не ешь?
– Потом. Сейчас не до этого.
Чуть-чуть поковырявшись в сковородке и покурив в веранде, Фадей было пошёл в горницу, но Надёжка не пустила.
– На печке полежи, там не жарко сегодня, – попросила она, заранее зная, что её просьба не понравится мужу.
Фадей ничего не ответил, полез на печку, но долго там не пробыл. Через полчаса, вспотев, слез, накинул телогрейку, в веранде надел галоши и отправился на лавочку курить. Когда покурил и не знал, то ли ещё посидеть, то ли возвращаться в дом – увидел Вериного зятя, шедшего с фермы. Тот поздоровался, а Никушин пригласил, обрадовавшись возможности поговорить.
– Присядь, Виктор... Погода-то ныне – только на лавочке языками чесать.
– Это можно, – согласился Виктор и, поправив выбившийся из-под кепки кучерявый вихор, достал из портсигара сигаретку.
– Как работается-то? – спросил Никушин.
– Обычно... Скоро будем стадо на пастбище выгонять.
– Зоотехник-то не обижает?
– Притих, а там кто его знает, чего у него на уме. Мужики обещали в навозной яме утопить.
Никушин неспроста завёл разговор о новом зоотехнике по фамилии Прижимайло, появившемся в совхозе месяца два назад. Прежний-то зоотехник-женщина была душа-человек, а этот, как сатана бельмастый, глазом подмаргивает почём зря, хотя и это полбеды. Главное – злой. Всё не по нему. Поэтому неспроста спросил о нём у Виктора, успевшего от него пострадать – отсидеть пятнадцать суток. Якобы за хулиганство, а на самом деле за правду. Пришёл этот Прижимайло как-то на ферму и начал учить попавшегося под руку Виктора. Мол, плохо чистишь! А как хорошо чистить, если все рожки у вил поломаны?! Виктор в тот раз выпивший был, и, недолго думая, намазал зоотехнику морду дерьмом, бельмастый глаз залепил, чтобы не смотрел куда не следует... Понятно, что в тот же день Виктор оказался в милиции, а там долго не чикались – сразу в суд, а оттуда в Рязань – улицы мести да на вокзалах сортиры общественные мыть.
– Мне он тоже не понравился, – согласился Никушин, – как снег сошёл, раза два уж на пасеке был. Дотошный.
Не сказал Никушин, что новый зоотехник не столько дотошный, сколько наглый. Только после зимы появился, сразу мёда начал просить! А где его весной взять, когда пчёлы от зимовки только очухались. А зоотехнику хоть бы что: «Из рамок наломай! У меня дочь простуженная!» Прижимайло не первый, конечно, начальник, наведывавшийся на пасеку вроде бы по делу, но всё прежние совесть имели. Никогда не просили так нагло, особенно весной, а летом, да если и год медоносный, Никушин и сам, бывало, предлагал медку. Чего же не предложить, если его качать не успевают. Правда, сейчас об этом даже намёка Виктору не подал.
– Долго не удержится! – твёрдо сказал тот, словно наперёд знал судьбу Прижимайло. – Не таких обламывали! – Он на минуту задумался, а потом, с сожалением вздохнув, неожиданно пожаловался: – У нас бабка плохая... Того гляди сляжет.
– А я думал, полегчало ей. В гости сама пришла. Правда, сейчас вздремнула, но ведь пришла же!
– Дай-то Бог... Хотя две жизни не проживёшь, у всех один конец, как ни трепыхайся. Где она? Надо с собой захватить, а то не дойдёт одна.
– Погоди, пойду, узнаю.
Вернулся Никушин через несколько минут, сопровождая Надежку и её сестру, еле передвигавшую ноги. Увидев тёщу, Виктор поднялся навстречу, подхватил под руку:
– Пойдём, мам Вер, домой...
Вера ничего не сказала, лишь тоскливо поглядела на провожавших и слабо махнула на прощанье, заплакала.
Умерла она душной июньской ночью, когда над Князевом собиралась гроза и приближавшиеся молнии, всё чаще обнажая сверкающие жала, свирепо впивались в землю, казалось, за двором... Кончины её никто не слышал, не слышал и последних просьб, потому что в последние две недели она почти не говорила, а лишь утром и вечером ждала медсестру, вводившую обезболивающее лекарство. Ждала, как царицу небесную. Вера ничего в последние дни не ела, лишь помногу пила горячей воды, почти кипятка. Другой не признавала. Дочь Варя сначала жаловалась медсестре, Надёжке, не зная можно ли давать матери такую горячую воду, – те ей не советовали, но что чужие советы, если мать, прося пить, не пила ничего более – только кипяток. Сначала думали, что всё себе сожжёт, но вроде бы ничего такого не случилось, и тогда, устав бороться с её щемящими душу просьбами, давали почти кипяток. Она пила его радостно, как парное молоко, словно очень жалела кого-то внутри себя и хотела согреть, сделать ему приятное.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Главы из первой книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Главы из второй книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Рецензии на роман «Провинция слёз» читайте здесь и здесь Интервью с автором здесь