Глава 40
Спешу проверить, как один из пострадавших. Вижу, как Альбина возится над ним.
– Что ты делаешь? – спрашиваю её удивлённо.
– Зашиваю дренажное отверстие, – отвечает она с напряжённым лицом. Рядом Данила возится.
– Когда я говорила, что здесь ты наберёшься опыта, то имела в виду не это. Медсёстры такими вещами не занимаются. Правда, доктор Береговой?
– Она умеет.
– Разумеется, но получаемая ей зарплата покрывает только обязанности медсестры. Это понятно? И чтобы заниматься подобными процедурами, необходимо иметь соответствующую квалификацию!
– Людей не хватает, – спорит Данила. – Пациент мог умереть, если бы не Альбина.
– Ты дал ей поставить плевральный дренаж? – спрашиваю его. – если что-то случится, отвечать будешь ты.
– Она отлично справилась, – отстаивает Береговой коллегу. Надо же, какой рыцарь благородный в сияющих доспехах! Начинаю злиться. И так на взводе после получения треклятого сообщения, а тут ещё бардак развели.
– Надо было вызвать меня! – бросаю ему.
– Ты была занята, – парирует Береговой.
– Отойди, Альбина.
– Я почти закончила…
– Отойди! – и буквально выхватываю зажим у неё из рук. Девушка поджимает обиженно губы и уходит.
Когда остаёмся вдвоём, Данила смотрит на меня пристально и спрашивает:
– Какая муха тебя укусила? Ты чего на девчонку набросилась? Довела до слёз.
– У нас тут не институт благородных девиц Смольный! – отвечаю ему резко. – Должна понимать, что можно ей делать, а что нельзя!
– Ты же сама разрешила ей интубировать пациента.
– Вот именно! Это, а не всё остальное! Ты что, стоял бы и смотрел, как она здесь полостную операцию проводит? – спрашиваю у Данилы, заметно повышая голос.
Он смотрит на меня изумлённо. Но ничего не говорит. Плотнее стискивает челюсти и продолжает заниматься пациентом. Закончив, выхожу из палаты. Как говорил один персонаж, хочется рвать и метать! Чёртов Борис со своей бандой! Чёртовы полицейские, которые мышей не ловят и занимаются непонятно чем! Мне в пору обратиться к Мартыну напрямую, только делать этого нельзя. Копельсон-Дворжецкая строго предупредила: «Обращение к нему за просьбой – это как связаться с тёмным волшебником. Он поможет, но попросит взамен услугу. Я старая, терять мне нечего, да и не по зубам ему. Законник это знает. Ты – другое дело. Не вздумай сама его ни о чём просить. Помни: вход в их мир – рубль, выход – сто или даже целая жизнь».
Чтобы немного прийти в себя, иду к Олегу. Этот маленький умник лежит на койке и с интересом читает собственную карточку. Приходится её забрать.
– Твой диагноз подтвердился, – говорю мальчику, стараясь улыбаться, хотя кошки на душе не скребут, а подрали всю мебель. – У тебя инфекция мочевых путей.
Протягиваю ему комплект одежды. Самый маленький, который удалось найти на складе.
– Это мне? – интересуется мальчик.
– Ты рассуждаешь, как врач. Поэтому оденься соответственно. Я помогу тебе, как только вернусь. Выписываю тебе лекарство. Если будешь следовать инструкции, то быстро поправишься. Обещаю.
– А нельзя взять несколько катетеров про запас? – спрашивает Олег. – Их иногда забывают заказывать.
– Проблем не будет.
– Правда?
– Конечно. Я же здесь не простой рвач, а самый главный. В отделении, – теперь улыбаюсь искренне, глядя на симпатичного маленького Знайку.
Он тянется к тумбочке, на которой лежат несколько самолётиков, сложенных из листов бумаги.
– Это я для вас сделал, – протягивает мне.
Беру поделку, сажусь рядом на кровать.
– Класс! – в руках у меня крошечная модель истребителя.
– Я пытался сделать Су-57, это истребитель пятого поколения, – с гордостью говорит мальчик.
– Любишь самолёты?
– Да, я мечтал стать пилотом. А теперь делаю бумажные самолётики.
– Полетит? – спрашиваю, подбрасывая поделку на ладони.
– Да, – уверенно отвечает Олег. – Вот, смотрите.
Мальчик берёт один из самолётиков, запускает. Мы оба с интересом наблюдаем за полётом. Образец миновал палату, прошмыгнул в коридор через приоткрытую дверь, пролетел в коридор, набрал высоту, начал пикировать… и точно шлёпнулся острым носом в залысину Вежновца, который в это время шёл мимо.
Когда раздался удар, мы с Олегом прыснули со смеху. Главврач быстро обернулся. Осмотрелся. Но самолётик к тому времени шмыгнул под шкаф. Заметив стоящего рядом Лебедева, Иван Валерьевич грозно его окликнул:
– Вам пора взрослеть, доктор Гусев!
– Вы мне? – удивился Валерий.
– Да, вам! – красный от злости, потирая лысину, бросил Вежновец.
– А что я сделал?
– Займитесь пациентами! – рявкнул главврач.
– Я Лебедев.
– Что?!
– Ле-бе-дев, – по слогам произнёс Валерий.
– Да мне по барабану! – взвизгнул Вежновец и быстро пошёл дальше.
Мы продолжили хихикать, пока не успокоились. Делу время, потехе час… Пошла смотреть следующего пациента. Его вид позабавил: на койке сидит гражданин с широко распахнутым ртом. Хочу у него спросить, что случилось, но говорить не может, только глазами моргает и издаёт нечленораздельные звуки.
– У него сильные мышечные спазмы, – сообщает Альбина Тишкина.
При виде её снова начинаю злиться. Потому разворачиваюсь, нахожу Лебедева и передаю ему больного. Но сама остаюсь наблюдать. Оценив ситуацию, Валерий наматывает бинт на большие пальцы рук.
– Когда познакомишь с папочкой? – вдруг спрашивает медсестру.
– Что? – поражается она вопросу.
– С отцом ребёнка, – бестактно продолжает интересоваться Лебедев. – Всем интересно.
Альбина делает страдальческое лицо. Смотрит на доктора так, что я, как женщина, понимаю перевожу: «Как дала бы сейчас чем-нибудь тяжёлым!» Лебедев, не дожидаясь ответа (судя по его нахальному выражению лица, просто так сболтнул, от любопытства), делает укол пациенту. Потом констатирует:
– Вырубился.
Подходит к мужчине, вставляет большие пальцы ему в рот, давит на нижнюю челюсть.
– Моя беременность тебя не касается, – стараясь быть вежливой, говорит вдруг Альбина. – Собственно, моя личная жизнь вообще никого не касается.
Раздаётся приглушённый хруст, челюсть встаёт на место.
– Да я просто хотел посмотреть на счастливчика, – усмехается Лебедев. – Ведь ты же знаешь, кто отец?
Тишкина бросает на него убийственный взгляд.
– Прости. Иногда меня заносит, – признаётся Валерий. – Знаешь, ты в таком положении как-то особенно сексуальна, – выдаёт вдруг сомнительный комплимент.
– Надо заказать повторный рентген, – напоминает Альбина, стараясь не поддаваться на провокацию.
– Погоди. Он же под наркозом. Кому-то придётся подежурить здесь, пока больной проснётся, – говорит Лебедев.
– Мне кажется, это ваш пациент, доктор Лебедев, – произношу веское слово. – Спасибо, Альбина. Можете заниматься другими делами.
Валерий приоткрывает рот… и тут же его закрывает. Вид недовольный, но ничего, потерпит.
Иду в регистратуру, получаю карточку 13-летней Алины. Тихонько чертыхаюсь, глядя на результаты анализов.
– Что там? – интересуется Ольга Великанова, с которой мы вместе осматривали юную пациентку.
– У неё гонорейная ангина. Теперь надо сделать так, чтобы мать не узнала настоящий диагноз дочери. Иначе не представляю, что будет.
Ординатор делает большие глаза. Пожимаю плечами. Здесь не всё так просто, как может показаться. Эта болезнь передаётся разными способами, не обязательно выбирать самый очевидный. Например, любой контакт с инфицированным партнёром гарантированно заканчивается передачей патогена. Либо инфицирование новорождённого при прохождении им родовых путей матери. Опять же, бытовой способ: через полотенца, постельное бельё. Что ж, придётся выяснять. Рубить с плеча нельзя – это может разрушить семью.
– Эллина Родионовна, у нас всё готово, – мне звонит Звягинцев, предлагая срочно вернуться к мужчине с раздробленным бедром.
Буквально бегу, быстро одеваюсь.
– Начни на три пальца ниже головки малоберцовой кости и остановись чуть выше лодыжки, – диктует Нина Геннадьевна.
– Как глубоко?
– Первый надрез только кожа и подкожный жировой слой.
– Ясно. Что дальше?
– Теперь осторожно продолжаешь надрез через глубокую фасцию и латеральную лакуну.
– А как же большеберцовый нерв?
– Всё будет в порядке, – успокаивает Горчакова. – Не режь слишком глубоко, тогда не заденешь.
Выполняю всё, как говорится. Непривычно выполнять операцию в таких условиях. Хорошо, я в клинике, среди коллег, а не где-нибудь в лесу.
– Давление 110, пульс 95, – с такими показателями отправляю пострадавшего в хирургию. Там меня встречает Нина Геннадьевна. Смотрит на результат нашего совместного труда. – Неплохо для первого раза, – оценивает.
– Ничего сложного, когда тобой руководят, – улыбаюсь в ответ.
Теперь надо бы поговорить с Алиной. Ситуация неясная.
– А где мама? – спрашиваю девочку, видя, что мы вдвоём.
– Пошла за вами. Ей надоело здесь дожидаться.
– Ну и хорошо, что её нет.
– Почему?
– У тебя венерическое заболевание.
– Что?!
– Ты подхватила гонорею.
– Но это невозможно. Я ещё девственница. А другие виды близости?
– Да мы только целовались! – возмущается Алина.
Всё становится понятно.
– Тебя и твоего парня надо лечить антибиотиками.
– Он заразил меня гонореей в горле?
– У тебя были другие партнёры?
– Я же не какая-нибудь… – возмущается девушка. – Я вообще не хотела с ним целоваться.
– Так и не стоило.
– Вы не скажете маме?
– Нет, но ты должна обещать, что будешь тщательнее выбирать себе близких друзей.
– Я думала, целоваться безопасно… – расстроенно произносит Алина.
Что ж, первый урок взрослой жизни. И хорошо, что её заболевание сегодня легко поддаётся антибиотикам и полностью излечивается.
Возвращаюсь в регистратуру и слышу возмущённый женский голос:
– Сколько мне ещё ждать?
– Сейчас вас посмотрят, – устало отвечает Достоевский.
– Меня уже посмотрели, но она исчезла.
– Кто?
– Какая-то молодая докторша. Она посмотрела горло моей дочери и исчезла три часа назад.
– Как зовут вашу дочь?
– Алина.
– Абсурд какой-то, – мотает Фёдор Иванович головой.
– А вот и она! – мать Алины показывает на меня, когда выхожу к ней. – Где вы пропадали? Обедали?
– Извините, я принимала пациентов. Я сделала Алине укол, она может ехать домой.
– Три часа ходила за шприцем? – нервничает мама девушки.
– Сейчас я её выпишу.
– Что у неё?
– Тонзиллит. Я выписала препараты.
Женщина с недовольным лицом («И вам спасибо за помощь», – благодарю мысленно с иронией) забирает выписку и идёт за дочерью.
– Эллина Родионовна, где мой пациент? – меня настигает Вистингаузен.
– Который?
– Оскар Михайлович. Я нашёл ему место, но он куда-то сбежал.
– Он не мог далеко уйти. Надо поискать.
– Хорошо, давайте.
Входим в палату, где оставили пациента.
– Я же говорю, он исчез, – заявляет психиатр. – Что это? – смотрит растерянно на густо усеянный пол.
– Салфетки, – объясняет какая-то женщина, сидящая на соседней койке. – Он говорил, что должен охлаждаться, чтобы избежать спонтанного возгорания.
– Да, умолял меня сделать ему ледяную клизму, – сообщает Олег Михайлович, стараясь не улыбаться. – Мы сошлись на кубиках льда.
– Ректально?! – поражаюсь.
– Боже упаси! – смеётся Вистингаузен. – Перорально, конечно же.
Выдыхаю. Как представлю, что какой-то из моих медсестёр пришлось бы заряжать пациента кубиками льда, как старинную пушку, через «казённую часть». Уф!
Подходим к туалету.
– Оскар Михайлович, вы там? – стучу в дверь.
– Да, – звучит радостный голос.
– Выходите, мы хотим вам помочь.
– Не могу! Я горю, мне нужны мокрые полотенца.
– Мы найдём их наверху, – сообщает психиатр.
В палату заглядывает Лебедев.
– Хотите, я его достану?
Нехотя соглашаюсь.
– Пожалуйста.
– Оскар Михайлович, откройте! – требует Валерий и резко распахивает дверь.
Изнутри прямо на нас вылетает… объятый пламенем мужчина. На нём сверху одеяло, и оно горит.
Хватаю огнетушитель, направляю струю на пациента. Лебедев валит его с ног, и пламя удаётся погасить за несколько секунд.
– Кто-нибудь, звоните в ожоговое! – кричу на всё отделение.
– Каталку! – добавляет Вистингаузен.
Вот что это такое было? Реально случай самовозгорания? Ни за что не поверю. Ладно. Пусть с этим типом теперь терапевты разбираются, а потом психиатры.
Придя в себя, иду проведать Олега. Мальчика пора выписывать. Везут его в инвалидной коляске, одетого, как медбрат. Правда, всё слишком большое.
– А ты неплохо смотришься в этой одежде, – делаю мальчику комплимент. Вижу, как он светится от радости. Зачем омрачать?
– Можно её оставить себе? – спрашивает с надеждой.
– Конечно. Хочешь, что-то особенное тебе покажу?
– Да.
Мы поднимаемся на крышу. Над Питером сгущаются сумерки. Вечер. Я беру Олега на руки, – он в свои восемь лёгкий, как пушинка, – подхожу к парапету. У мальчика в руках самолётик.
– Это модель самолёта Су-27. На одном из них пилотажные группы «Русские витязи» и «Стрижи» в 2004 году выстроились в сложнейшую фигуру высшего пилотажа, которая получила название «Кубинский бриллиант», – рассказывает Олег.
– Тебе не жаль его запускать?
– Пока не полетит, это просто аккуратно сложенная бумага.
– Давай.
Мальчик размахивается… Мы зачарованно смотрим, как парит самолётик.
– По-моему, он будет лететь вечно, – говорю тихо.
– Теоретически такое возможно. Если ветер не перестанет, и он удержится в восходящих потоках. Здорово! Никогда ещё не был так высоко, – радуется Олег.
Достаю вибрирующий телефон.
– За тобой приехали.
– Все равно самолётики кончились, – говорит мальчик. – Спасибо, что привезли меня сюда, Эллина Родионовна.
– Наделай ещё самолётиков, попускаем.
– Хорошо бы, – кивает мальчик. Прикованный к инвалидному креслу, он смотрит с надеждой в будущее.
Везу его вниз и передаю представителю дома-интерната для престарелых. Когда звонила туда, узнала хорошую новость: заместитель директора учреждения взялась оформить на себя опекунство над Олегом. Мальчик сможет получить полноценное среднее образование, ему помогут по достижении 18-летия получить от государства жильё. Мне кажется, он вырастет хорошим человеком, этот маленький любитель самолётов.