Глава 46
Полина
Жаль, память нельзя просто выключить. А ещё лучше стереть: нажать кнопку, и готово, можно не волноваться, что она когда-нибудь вернётся. Ведь там, далеко-далеко, порой скрываются такие отвратительные события… Мне семь лет. Только-только пошла в первый класс. Вернулась домой, – благо до школы рукой подать, всё время по прямой пять минут, – и услышала, как родители ругаются.
– Думал, я не узнаю, что прошлой ночью ты был с ней? – кричит мама.
– Опять ты за своё. Почему просто нельзя доверять людям?
– Кому, тебе?!
– Да пошла ты…
Слышу звон бьющейся посуды.
– И куда мне идти? Я не уйду!
– Пусти!
– Если я уйду, то наложу на себя руки!
– Делай, что хочешь. Умирай! Как хочешь!
Раздаётся страшный грохот – от удара распахивается дверь. Слышу, как отец громко топает по бетонной дорожке. Я сжимаюсь в крошечный комочек, только бы не заметил. Он выскакивает, но замечает меня. Бросает полный злости взгляд. Кажется, я для него – продолжение мамы. Пробегает мимо, садится в свою грузовую «Газель» и уезжает.
Может быть, с той самой поры я и решила, что для меня любовь мужчины и женщины означает борьбу до самой смерти одной из сторон. Я не знаю, как любить мужчину. Как женщина. Я не знаю, как принимать любовь.
В ушах снова стоят его слова: «Сейчас я собираюсь кое-что сделать. Как мужчина». Вот он подходит, а у меня внутри всё сжимается от ужаса: «Сейчас поцелует! Нельзя этого допустить! Скорее отверни голову!» – кричу себе, и в следующее мгновение наши губы соприкасаются.
Это длится всего несколько секунд. Потом, пару секунд посмотрев в глава Алексея Петровича, разворачиваюсь и бегу. Прямо под дождём, да наплевать на него! Думаю о том, что, в отличие от мамы, я не умру из-за того, что полюбила мужчину.
– Полина! – слышу быстрые шаги за спиной и его голос.
Он догоняет, хватает за руку и разворачивает.
– Вначале я тоже сбегал, как и ты, – переводит дыхание. – Я не буду задавать второй вопрос.
– Почему?
– Не делай первый шаг. Я его сделаю. Первый шаг делает тот, кто знает, что такое любовь. Поэтому стой. Пока не узнаешь, не действуй.
Я стою перед ним, мокрая до нитки, дрожу и смотрю в глаза. Мне холодно и страшно.
***
Катерина
Дима протягивает мне чашку с кофе. Но я так задумалась, что не беру её, глядя прямо перед собой. Смерть пациентки ошарашила, выбила из колеи. Коллега буквально суёт мне чашку, заставляя зажать её пальцами. Ставлю её на стол. Мне совершенно ничего не хочется. Накатила жуткая апатия.
– Спасибо, что переживала за моего пациента, – говорит Жильцов.
– Это несправедливо. Всю жизнь она трудилась в поте лица, честно и упорно.
– Так неожиданно видеть, как ты переживаешь, – замечает Дима.
– Что неожиданного?
– До сего дня жизнь была с тобой несправедлива.
– Нет. Я многое держу в себе. Хотя когда взрываюсь, потом сложно собрать осколки.
Жильцов усмехается:
– Не похоже, что ты сдерживаешься.
Поднимаю глаза, смотрю ему в лицо. Молчу, собираясь с силами, а потом произношу:
– Я люблю тебя. В прошлый раз я сказала, что ты мне навиваешься. Но это была ложь.
– Вот как всё непросто, – застенчиво и растерянно произносит Дима в ответ.
– Это я и хотела сказать тогда в ресторане.
– Я не хотел этого слышать. Я плохой парень. Те, кто признаются в том, что они плохие, ещё хуже, – рассуждает Жильцов.
– Тебе известны мои чувства, хоть ты притворяешься в обратном.
– Я не дам тебе ложной надежды.
– Мне плевать, если она ложная. Это всё же лучше, чем совсем ничего! – говорю ему с горячностью.
– Настойчивости не занимать. Поэтому я и пытался не дать тебе что-либо сказать.
– Тогда пообещай: следующие полгода ни в кого не влюбляйся. Раз ты меня отверг, можешь хотя бы столько погоревать?
Дима прочищает горло.
– Мне… уже кое-кто нравится.
– Что? Кто? С каких пор? У тебя даже времени на свидания нет. Это Полина?
– У меня мурашки… – скромно улыбается Жильцов. – От женщин ничего не скроешь.
– Почему именно она? – спрашиваю ошеломлённо.
– Не знаю, почему из всех именно она. Сердцу не прикажешь.
Стараясь сдержать слёзы, сжимаю чашку.
– Кинуть бы ей в тебя, – говорю сквозь зубы.
Не знаю, как бы дальше пошёл наш разговор. Но в дверь кабинета Димы, где мы находимся, стучат. Он встаёт.
– Наверное, это Расторгуев, – предполагает вслух.
Дверь открывается. Жильцов оказался прав. Входит ординатор.
– Я его позвал приглядеть за тобой, – говорит Дима и направляется к выходу.
– А вы куда? – спрашивает Расторгуев.
– С моим пациентом кое-что произошло. Я не в том положении, чтобы кого-то утешать, – произносит Жильцов и выходит.
Олег смотрит на меня. Видит, что я сижу, стараясь не моргать, иначе слёзы брызнут, а они и так сами собой текут, текут…
– Бесцеремонный парень, – произносит ординатор сочувственно.
Вместо ответа швыряю чашку на пол. Она разбивается, осколки летят во все стороны вместе с горячей коричневой жидкостью.
– Что случилось? – спрашивает Расторгуев.
– Почему всё плохое вечно наваливается сразу?
– Может, выпьем? – предлагает ординатор.
Наверное, мне следует согласиться. Иначе или я буду реветь всю ночь, или прямо сейчас разнесу кабинет Жильцова.
***
Дмитрий
Чтобы разобраться, отчего скончалась пациентка, нужно во всём тщательно разобраться. Дмитрий пригласил ординатора Парфёнова, чтобы снова изучить карточку Гвоздевой.
– Ты осматривал пациентку после потери сознания? – спрашивает Жильцов.
– Да, после интубации. Почему вы изучаете её ангиограмму?
– Я должен разобраться, что пошло не так.
– Всё произошло сразу после тестов. Мы были бессильны, – пытается утешить ординатор.
– Тромб заблокировал сосуд. Это эмболия, – говорит Дмитрий, глядя на снимок. – Когда её перевели, всё было нормально?
– Да. И на КТ мы ничего не выявили, – отвечает Костя.
– Её семья здесь?
– Да.
Что ж, придётся пойти к ним и всё рассказать. Это самое неприятное в работе врача – признаваться близким умершего, что все твои старания ничего не дали.
***
Катерина
Я не знаю, зачем Олег притащил меня сюда. Местечко свежее, недавно открылось, судя по обстановке. Всё такое новое, яркое, музыка играет.
– Эй, Катя! – вдруг слышу знакомый голос. Поднимаю брови: ко мне на всех парах приближается Оля Копылова в передничке. Так она что, официанткой тут работает? Ничего себе. – Привет! – она практически вплотную подходит, раскидывает руки, собираясь обниматься.
«Да на кой ты мне нужна?» – думаю зло и иду мимо.
– Как она смеет меня игнорировать? – поражённо спрашивает Оля у Расторгуева. – Мы же так долго не виделись.
Олег подходит к ней ближе и замечает иронично:
– Вы же говорили, что вам 26. Видимо, в школу вас отдали с трёх.
Так они что, знакомы? Ещё одно открытие этого проклятого дня, поскорее бы он кончился и начался уже новый.
– Еда сегодня за наш счёт, – льстиво говорит Оля ординатору.
– Замётано! – радостно отвечает он и шагает ко мне.
Примерно час спустя мы сидим вдвоём за столиком, уже слегка подшофе.
– Что ещё не так, кроме пациентки? – спрашивает Олег. – Жильцов снова взбесил?
– Как полегчает, расскажу. А сейчас гордость не позволяет, – отвечаю слегка заплетающимся языком.
– Ты почему так много пьёшь? – спрашивает Копылова, подходя к нам.
– Ой, кто тут? – пьяно хихикает Расторгуев. – Это же наш гендиректор!
Оля хихикает и усаживается рядом с ним. Я понимаю, что будь она простой официанткой, не позволила бы себе такой фривольности.
– Ты всё ещё на побегушках у Полины? – спрашиваю её.
– Сегодня случилось кое-что плохое, поэтому она не в духе, – поясняет ординатор.
– Я прекрасно её знаю, – улыбается Оля. – И знаю, на что закрыть глаза, не переживайте.
– Отлично.
– Эй, налей мне выпить, – требую у Копыловой.
– Эй, я тебе служанка, что ли? – сначала вспыхивает она, но через секунду интересуется: – Безо льда? Он крепкий.
Выпиваю рюмку ямайского рома.
– Эх, ты! Плохо переносишь алкоголь? – Оля заботливо накрывает Расторгуева его же пиджаком, поскольку мой спутник устало прилёг прямо на стол.
– Он всё плохо переносит, – поясняю Копыловой. – Ты далеко живёшь?
– Нет, неподалёку. Мы с Полиной вдвоём квартиру снимаем.
– Ах, вот оно что. Давно?
– С тех пор, как школу закончили. Папа пытался отправить меня в Москву.
– А Полина чем занималась? – расспрашиваю дальше.
– Училась и сдала выпускные экзамены. Сняла квартиру на деньги, которые оставила ей бабушка.
– Насколько я слышала, после того, как её бабушка умерла, она уехала с тем хулиганом, байкером. Они не жили вместе?
– Нет, она жила со мной.
– Да я спрашиваю: до того, как вы с ней съехались?
– Да о чем ты, она… – Оля неожиданно запинается, уставившись на симпатичного парня с вьющимися чёрными волосами. Атлетичный, в майке, с бронзовыми мускулами. Копылова чуть слюни не пустила, на него глядя.
– Да, всего доброго, – сказала она парню в ответ на его прощальный кивок.
– А это не он? – спрашиваю её.
– Он самый! Хотя он меня и не узнает.
Ставлю рюмку на стол и кричу парню в след:
– Эй!
– Ты чего? Эй, стой! Не ходи! – уговаривает Оля.
– Эй, ты! – кричу, стараясь поспеть за незнакомцем.
– Стой, не надо, пожалуйста! Не надо! – повизгивает Копылова за спиной.
Парень останавливается. Медленно разворачивается.
– Ты меня не знаешь? – спрашиваю его. – Я подруга Полины Озеровой.
– Знаю, – отвечает он.
– Говорит, что знает, – подмигиваю Оле. – Хочешь, дам её номерок? – интересуюсь у парня.
– Не надо.
– Ну, однажды вы с ней пересечётесь, если продолжишь сюда ходить. Ты в курсе, что она теперь врач?
– Ты многовато выпила, – сурово произносит парень. – И полезла не к тому человеку. Я похож на дурака, раз работаю в доставке? – он со злости пинает стоящую рядом картонную коробку, заставив меня вскрикнуть от страха и отскочить.
Уходит, кричу ему в след, взяв себя в руки:
– В чём проблема-то? Эй! Эй!
– Да уж, не только у него проблемы, – слышу, как ворчит Копылова за спиной. – На себя бы посмотрела.
– Я же просто предложила! – пытаюсь наладить диалог, но без толку. Парень садится в машину и даёт по газам.