Вернёмся на Лубянку, к трём Олегам. Которые сидят и обсуждают будущую кругосветку «Крузенштерна», которую они же и организовали.
2005 год. 60 лет Великой Победы, 200 лет первому кругосветному путешествию Российского флота, конечно, четырёхмачтовому красавцу пора в путь-дорогу.
Действующие лица те же:
Олег, кавалер ордена Мужества, одиннадцатый капитан «Крузенштерна».
Олег, важный, но нормальный мужик из Правительства.
И я – тоже Олег. Обычный.
Не буду преувеличивать свою роль в той кругосветке. Мой номер в иерархии организаторов похода был скромный, примерно «шашнадцатый». Но под ром и сигары мы вели светскую беседу.
Как одно слово может изменить твой выходной, я уже продемонстрировал.
Но это мелкие мелочи, а бывает всё серьёзнее. А изменения – гораздо масштабнее.
Вот ещё один пример. Есть прекрасный фильм «Белое солнце пустыни». Вот тот самый фрагмент с тем самым словом:
Вот сидит Павел Артемьевич Верещагин. У него два Георгиевских креста и павлины. У него – всё давно устоялось, свой мир, своя реальность.
А напротив сидят товарищ Сухов и Петруха.
У Верещагина была таможня, и были контрабандисты. Потом царская таможня уже закончилась, а советская ещё не началась, а контрабандисты взяли и кончились. Он не трогает Джавдета, и ему всё едино, что белые, что красные, что Сухов, что Абдулла. У него хороший дом, полная чаша. Самовар, гитара, пулемёт. В доме даже полнЫЕ чашИ чёрной икры, арбуз, и что-то красненькое в графинчике.
Опять же – павлины. С хлебушком, правда, тяжеловато, но это горе поправимое. У него же есть хорошая жена, Анастасия, что ещё нужно человеку, чтобы встретить старость? Он кушает икру, кушает пиалами самогоночку из серьёзных по объёму зелёных бутылок, распевает душевные песни.
У него со всеми мир. Только его мир сыт, спокоен… и невыразимо скучен. Как и любой спокойный и сытый мир. Это даже не мир. Так – мирок. Маленький, уютный, но скучный до зевоты мирок.
Сухов, конечно, мужик интересный, стакан заглотил, и не поморщился. Абдулла – мусульманин, он так не может. Петруха вообще прикольный, но все они – за границей маленького верещагинского мирка и вращаются где-то на своих орбитах. О которых Павел Артемьевич рассуждает лениво, отстранённо и абстрактно: «Вот ежели б я с тобой пошёл…»
И тут Сухов одним словом разбивает его мирок вдребезги пополам!
– В чём же дело? Пошли.
Да ещё и сморкается при этом в большой и красный платочек. Так же скушно и обыденно, как и сам Верещагин существует. И вдруг! Один мирок сыплется, а другой, интересный, яркий, боевой становится близким и реальным. Только протяни руку. Только скажи: «Пойдём!» – и ты в игре.
Я ещё раз вставил тот же фрагмент (моя статья, чего хочу, то и вставляю). НО! Взгляните, как сразу же закорёжило Верещагина. Повнимательнее взгляните:
Его же стало плющить, как старую лошадь призвуке полковой трубы. Хлестанул адреналин, кровь по жилам побежала, а не вяло потекла – вот оно! Вот чего я ждал и что я звал, сам не зная. Вот оно! Здесь! Рядом! Со мной!
«Через годы, через расстоянья» ситуация повторилась до буквы, до жеста...
Светская беседа трёх Олегов на Лубянке текла неторопливо. Мы обсуждали будущий поход, его перспективы, пока… Пока я не сделал тот самый ход. Всё, как у Владимира Семёновича: «Ставки повышались, всё шло слишком хорошо. А потом я сделал ход неверный…»
Пока я вдруг не сказал: «Какая же красота предстоит, прямо завидую по-хорошему. Вот бы с вами пойти в поход!». И тут…
«Эх, зря пошёл я в пику, а не в черву…» – Высоцкий предостерегал, что не все ходы равнозначны. Песню я знал, а выводов – не сделал. Олег Константинович сказал: «Ну так в чём же дело? Пошли!»
И так же – высморкался! Только товарищ Сухов был красноармеец, с большим и, конечно, красным платком, а капитан был военно-морской и интеллигентный. Платок был аккуратным и кипельно белым.
Роль Петрухи с его просительным взглядом и пьяным: «Пошли, а?» выполнил Олег Вячеславович, правительственный, но очень хороший мужик. Он именно так и сказал, и так же посмотрел. Они смотрели на меня вдвоём. Один уверенно и спокойно, второй с надеждой и … и ожиданием.
Как и Верещагин, я вдруг опешил до изумления. Некая теоретическая и далёкая ситуация может очень быстро стать практической и близкой.
- Ну так в чём же дело? Пошли!
Я даже не предполагал, что так можно В суете, в заботах и хлопотах. Финансирование, счета, графики, согласования, Постановления – это всё было здесь, сейчас. А «Крузенштерн» стоял где-то в трёхстах пятидесяти милях на рейде. Я его даже не видел. Экипаж, курсанты, участники похода были стопкой паспортов и абстрактными фамилиями в списке. Города, страны и континенты были сухим перечнем. Который, как Сухов и Верещагин, находились на разных орбитах. Пока не прозвучало волшебное: «Пошли!»
И вдруг стало ослепительно понятно, что если ты скажешь: «Пойдём!» – всё это станет твоим. Твоей судьбой, твоим маршрутом, твоим экипажем. Вот сейчас, немедленно, здесь! Твоя жизнь перевернётся раз и навсегда. Ты станешь одним из мореплавателей. Ты станешь одним из немногих счастливчиков, которым суждено в наш быстрый, но дурацкий век, пройти под настоящим парусом на настоящем корабле по настоящему океану. Взгляните, как повело Верещагина от такого простенького предложения. Ровно тоже произошло и со мной. Я так же, пошатываясь, встал и делал такие же замысловатые жесты руками.
Я сухопутный человек, из морских походов могу припомнить только дайверские вылазки на катерах в Красном море на пару часов от берега, да «морские» прогулки на «яхтах» в Геленджике и на Кипре. Всё.
Только что я сидел в центре Москвы, с кружечкой кофе и сигарой, покачивал ножкой в кресле, опять же галстук. Но после слов: «Ну в чём же дело? Пошли!» – случилось странное:
Вдруг и сразу мне ударили в лицо морские брызги, запахло порохом, солью и йодом, задул пассат (бриз, муссон, самум, торнадо), громко захлопали паруса, ражий матрос с клинком в зубах с ловкостью обезьяны взобрался по вантам , и закрепил на верхушке мачты «Весёлый Роджер», который взвился и затрепетал, радостно и хищно. Капитан азартно рассматривал в подзорную трубу свою добычу, поднимались пушечные порты, по сигналу боцманской дудки на палубе сгрудилась абордажная команда…
Как зачарованный я сидел в кресле, и одновременно проверял свою саблю и пистолет, моя кровь бурлила и требовала немедленной схватки. Там, на палубе неведомого корабля в неведомом море в неведомую эпоху. Адреналин бил всюду. Даже в неизведанные части моего организма
Я тряхнул головой, и морок исчез. Но он был так ощутим и явственен, что, как и Верещагин, я посмотрел на Сухова на Седова ошалевшим взглядом, сделал непонятный жест рукой и сказал: «Пойдём!»
Так свезло мне, так свезло. Просто неописуемо свезло. Окончательно уверен я, что в моём происхождении – нечисто Тут не без водолаза... Затесался где-то, видимо, морской волк в моих предках.
Вот мы так всегда. Думаем, что космос это высоко, а паруса это сложно. Это не для нас или не со мной. Но появляется Амудсен, Сухов, Нансен, Седов, и говорят: «Это несложно. Пойдём!»
И далёкая абстракция становится близкой реальностью. Настолько близкой, что удивляешься. А этот матрос с клинком в зубах – ты.
Выяснилось, что по заветам Уильяма нашего из Оккамы, не стоит множить сущности без необходимости. Настоящие сложности и проблемы найдут тебя сами, если они настоящие. А ненастоящие – внимания не заслуживают. Что 4-мачтовый барк – это не купейный вагон с чётким количеством мест. Что на пяти палубах сто пятнадцатиметрового судна водоизмещением почти в 6.000 тонн вполне найдётся каютка-другая, для своих и нужных людей, сверх тех двухсот человек экипажа и курсантов. И кому, как не капитану барка знать об этом, а именно он, капитан, сидит напротив, и, высморкавшись по-суховски, просто и незатейливо говорит: «Пошли!»
Выяснилось, что список экипажа вполне себе живой документ. Количество людей на борту может увеличиваться, в зависимости от того, сколько судов взяли на абордаж по пути из одного порта в другой. Ну или уменьшаться, в зависимости от того, сколько негодяев и бунтовщиков вздёрнули на рею, или высадили на необитаемом острове. Такие вот морские обычаи. И на чужих, не верещагинских, таможнях интересует только чтобы список совпал по головам с экипажем именно в этом порту, а сколько их было в Лиссабоне и сколько дойдёт до Вальпараисо – вопрос не по их зарплате. Куда они делись, или откуда взялись – им неинтересно.
Если бы «Крузенштерн» отходил в тот же день от берегов Лубянки – я бы даже не зашёл домой проститься.
«Капитан, трюмы полны табака и виски. Солонины и питьевой воды хватит до Гонолулу, а там выменяем на пряности и слоновью кость. Свистать всех наверх! По местам стоять, с якоря сниматься!» и усвистела бы моя сухопутная душа в дальний морской поход.
Ну? Ну и кто бы мог упустить такой ШАНС? Конечно, я согласился! И даже выбрал свой индивидуальный маршрут под парусом: