По поводу биографических сведений о Лермонтове (здесь см. иллюстрации)
Ответ Эмилии Шан-Гирей
На днях случайно попался мне № "Всемирной Иллюстрации" от 8 июня 1885 года, где я невольно обратила внимание на рисунок моего дома и крайне удивилась подписи: "дом, где жил Лермонтов", картина Г. П. Кондратенко. Разумеется, я с большим любопытством прочла и сведения о Лермонтове, собранные им же в Пятигорске; но считаю долгом восстановить верность фактов.
Господин Кондратенко заходил к нам раз и расспрашивал о Лермонтове. У меня были тогда гости, и дочь моя передала ему вкратце всё, что она в разное время слышала от меня.
Лермонтов жил в доме Челяева, где и прибита мраморная доска, присланная из Киева его почитателями. Что же касается до семейства нашего, то не могу не удивляться, почему, желая написать что-либо о Лермонтове, распространяются гораздо более о нашей семье, да еще так неверно и с такими подробностями, которые нисколько не могут быть занимательны для читателей, как например: на чьи деньги куплен дом, сколько кому лет.
Чтобы вернее это знать, следовало г-ну Кондратенко справиться в метрических книгах.
Во время пребывания Лермонтова в Пятигорске в 1841 году сестра моя Аграфена Петровна (здесь Верзилина) была невестой Василия Николаевича Дикова, за которого и вышла замуж, а потому ни малейшего внимания не обращала ни на кого. Ни Лермонтов, ни Мартынов не выказывали к ней никого влечения. Я нахожу, что со стороны г. Кондратенко печатать подобные вещи слишком смело.
Без сомнения, очень интересна картинка, изображающая Лермонтова (здесь отсутствует), лежащего на диване и девушку, плачущую над телом убитого поэта! Но Лермонтов лежал просто на кровати, и никакой женщины тут не было.
Почти полвека прошло со дня кончины Лермонтова, а ярые поклонники и поклонницы его поэтического гения, чтобы заинтересовать читающую публику, но большею частью из желания видеть своё имя в печати, собирают и публикуют во всеобщее сведение самомалейшие, вовсе даже неинтересные мелочи его частной жизни.
Выкапывая, где только возможно, всякие вздорные, а иногда и небывалые подробности, касающиеся до него, прибавляя часто к этому свои предположения и догадки, они только затемняют личность человека, который, помимо своего поэтического необыкновенного дара, обладал также и достоинствами и недостатками всякого молодого смертного.
За что же терзать память его, то придавая ему что-то сатанинское, то низвергая до уровня самого дурного из людей? Если все биографии пишутся так справедливо, то пожалеешь искренно собирателей исторических данных, которые впадают в грубые ошибки, выслушивая рассказчиков, Бог знает для чего городящих чепуху.
Из письма к издателю княжны Варвары Николаевны Репниной-Волконской
"Чем люди живы" (здесь Л. Н. Толстого) я давно читала и, помню, эта книжечка, которой так восхищаются, мне не понравилась, может быть потому, что Глафира (родственница Гоголя, Глафира Ивановна Дунина-Борковская, ур. Псиоль с раннего своего детства и до кончины прожила у княжны Варвары Николаевны Репниной, быв сначала ее питомицей, а потом неизменною подругою и украшением ее прекрасного жизненного пути), приехав из Киева, рассказала мне эту легенду совсем иначе. Она ее своим изящным карандашом прелестно иллюстрировала. Вот суть этой легенды.
Молодая женщина проходила лесом, и настало время ей родить. Она родила двух близняток, и Ангелу было велено взять душу у матери. Этот приговор на несколько минут показался ему таким жестоким, что он не мгновенно исполнил волю Всевышнего; за это он был лишён крыльев и должен был остаться на земле.
Он пошел в монастырь и был примерным послушником. Никто не видал на его устах даже улыбки. Он трудолюбиво и примерно исполнял свои обязанности. Легенда не говорит ничего о матери и младенцах.
Прошло много лет; наконец, подъезжает к церкви монастыря, где жил изгнанный на время Ангел, свадебный поезд, и в церкву входят молодые пары, чтобы венчаться. Ангел радостно улыбнулся, узнав по небесному внушению в двух юных невестах тех самых младенцев, которые остались при рождении в лесу. Кто их призрел, не сказано.
Вся братия так была изумлена улыбкою послушника, что настоятель монастыря потребовал его к себе и стал его допрашивать. Тогда небесный изгнанник рассказал, кто он и почему он находится на земле. Когда братия узнала это, она просила его спеть, как поют на небесах.
Он сказал: "Не знаю, вынесите ли вы небесного пения", но, однако согласился и звучно запел: "свят, свят, свят"! И по мере, как он пел, он подымался с земли, купель церкви раскрылся, и небожитель возвратился на небо.
Согласитесь, что эта легенда гораздо симпатичнее, чем та, которую написал Толстой. Это "тривиальное занятие, тачать сапоги" очень не к лицу Ангелу.
Другие публикации:
