Из письма графа В. А. Соллогуба к Феофилу Матвеевичу Толстому
20 декабря 1870 г. ... Я очень хорошо помню, как М. И. Глинка играл однажды у князя Одоевского свою "Камаринскую" и объяснял нам, что вот идет пьяный мужичок и, отыскав с трудом избу, стучится в дверь.
В "Записках" своих Глинка обижается таким истолкованием и приписывает его тебе. Факт объясняется просто. Гениальные вещи пишутся просто, без задней мысли, как бы сами собою. Вначале сам автор не придаёт им никакой важности. Глинка написал, "Камаринскую" в шутку, как Даргомыжский написал свой "Казачок".
Но "шутка" Глинки приняла размеры колоссальные, и он уверовал в своё произведение только впоследствии. Гёте тоже написал первую часть "Фауста" спроста; но когда ему начали объяснять, что он хотел, будто выразить, он сам тому поверил, он написал уже действительно обдуманную, но относительно и слабую вторую часть "Фауста".
Гений творит самобытно, по чутью, а не по соображению. Когда Гоголь начал соображать, он погиб и дошел до ребячества относительно оценки своих произведений. Глинка в свою очередь отрекся от главной прелести своей "камаринской", т. е. от колорита и живописности, которых не гнушались ни Моцарт, ни Бетховен, ни Вебер, ни особенно Мендельсон.
В последние годы своей жизни творец "Жизни за Царя" становился приверженцем музыки аскетической, музыки для музыки, без примеси житейских, вещественных элементов. Он занимался много музыкой церковной, и понятно, что шутки с камаринским мужичком казались ему святотатством. Прежние веселости были давно забыты.
Относительно представления твоей оперы "Birichino di Parigi" ("Парижский мальчишка") в "записках" Глинки сказано неточно, а второпях и под влиянием досады, весьма легко объяснимой. На русской сцене пели Степанова, Леонов, Шемаев и Петров, артисты добросовестные, никогда не питавшие впрочем, притязаний соперничать с певшими в Петербурге итальянцами: Рубини, Тамбурини и Виардо.
Слышать свою музыку на сцене исполненную такими знаменитостями, не могло не быть любимой мечтой каждого композитора. Но этим самым воспользовался, во-первых, А. Ф. Львов. Опера его "Bianca et Gualtiero", написанная по плохому либретто флейтиста Guillou, была исполнена поименованными великими артистами.
Опера по вялости сюжета не имела особого успеха и возбудила даже неудовольствие некоторых абонентов, заявивших, что они платят большие деньги, чтоб слушать известные уже всемирно произведения. В этом заявлении была доля правды. Для дебютов назначаются вообще не первостепенные, а второстепенные театры.
Появление твоей "Biricchino di Parigi" усугубило это неудовольствие. Но опера твоя была, тем не менее, принята весьма радушно. Театр был всегда полон. Тебя каждый раз вызывали. Тамбурини был неподражаемо хорош в роли карикатурного старика. Представления прервались роковым запрещением допускать русские оперы на итальянской сцене.
Вот в чем заключался fiasco, - и этот-то fiasco был собственно для Глинки чувствительным ударом. Вот отчего он с такою горечью отметил в своих записках "Gloire à М. Т.", хотя упрек, в сущности, несправедлив и ты сам, конечно, ни в чем не виноват. Но Глинка терял надежду слышать свое произведение, истолкованное первыми артистами в мире.
Этому я и приписываю тот оттенок недоброжелательства, который проглядывает в его отзывах о тебе. Глинка был человек непреклонный в убеждениях, и я сам это испытал, когда начала писать для него либретто к "Жизни за Царя". Музыка у него была написана прежде слов. Я отказался от чести быть его сотрудником, по поводу польского акта, на который он смотрел, по моему убеждению, как на интермедию, тогда как я хотел ввести действие. Я его, разумеется, не переупрямил...
Из воспоминаний И. А. Арсеньева
Михаил Иванович Глинка увлекался иногда как ребенок. Мне случилось однажды видеть, как он плакал, слушая на Кушелевке какого-то пастуха, игравшего на свирели. Это было у Нестора Васильевича Кукольника, жившего тогда на даче в Кушелевке (СПб.).
Кукольник тоже был иногда не прочь прослезиться и стал хныкать. Тогда бывший тут Брюллов не вытерпел и закричал: - Да что вы, в самом деле, не закусивши порядком, не заложившись винной влагой, а уж нюните! Как теперь помню, Глинка обнял и расцеловал пастуха, дал ему какую-то монету, отёр слезы и сказал: - Действительно глупо, но уж у меня натуришка такая пошлая - все тянет в грусть.