Из воспоминаний княжны Варвары Николаевны Репниной-Волконской
Анна Алексеевна Андро рассказывала мне, как однажды мать её отца, А. Н. Оленина, рассердилась на него и, сняв с ноги туфлю, стала хлестать его по щекам. Он неподвижно переносил это, как вдруг она закричала: "Люди, люди"! Они сбежались, и раздраженная мать велела им бить сына.
Тогда Алексей Николаевич, скрестив руки на груди, сказал: "От вас, матушка, я должен все переносить; но если один из них только пальцем меня тронет, то беда ему"! И у матери, и у её слуг опустились руки, и тем это кончилось.
От отца моего, князя Николая Григорьевича Репнина, я слышала, что однажды, возвращаясь домой с учения (чуть ли уже не полковником) на верхней ступени лестницы, по которой он поднимался, встретил он отца своего князя Григория Семеновича Волконского (брат матери А. Н. Оленина).
Он в чем-то стал упрекать отца моего, в нетерпении и негодовании топал ногами, и когда отец поравнялся с ним, то дал ему полновесную пощечину. Отец мой схватил эту карающую руку, поцеловал её, опрометью побежал к себе в комнату и заперся на ключ.
Сильно взволнованный, ходил он взад вперед по комнате; трудно было ему успокоиться при мысли, что он получил пощечину, хотя и от отца, но все-таки пощечину. Слышит он, стучится кто-то в дверь. Он понял, что это отец и, - грешный человек, - прибавил мой отец, - я не отпирал двери.
Наконец, слышатся ему слова: "Николаша, твой отец на пороге у тебя, на коленях". Тогда он кинулся к двери, отпер её и также бросился на колена. Отец обнял его и сказал: "Я тебе уже не отец, но будем друзьями".
В 1828 году в октябре скончалась императрица Мария Фёдоровна, вдова императора Павла Петровича. Я уже давно была фрейлиной (с 15-летняго возраста), но в первый раз находилась при дворе, потому что с родителями жила в Малороссии. Меня поразило великолепие собранной толпы в дворцовых залах, хотя это великолепие было мрачно, потому что все были в глубоком трауре.
Не помню в какой зале мы, т. е. придворные, стояли, и вот из внутренних покоев, где скончалась императрица, выдвинули парадную кровать, на которой лежала державная покойница. Вплотную за кроватью шел император Николай Павлович с супругой своей (императрица Александра Федоровна). Оба они были глубоко огорчены.
За ними шел великий князь Александр Николаевич, ведя под руки своих сестер Марию и Ольгу. Умилительно было смотреть на эти детские лица, выражавшие также великую печаль.
Назначено было дежурство четырех фрейлин, двух камергеров, двух камер-юнкеров, трех разных полков офицеров, по три в головах и в ногах, двенадцать пажей по три в ряд. Это впрочем, было около гроба, когда покойницу с кровати переложили в гроб, поставленный на высокую эстраду под черный балдахин, весь усеянный серебряным флёром; также обита была вся зала, где стоял гроб.
Статс-дамы и городские дамы стояли около стены, также и разные чины. Утром и вечером служились панихиды, постоянно читалось Евангелие. Весь состав дежурства оставался сутки в Зимнем дворце. Каждая группа стояла при гробе по два часа и сменялась довольно часто, потому что немного было фрейлин тогда налицо. Всякое утро, когда царская семья приходила поклониться державной покойнице, нас всех высылали.
Для всех был обед; не помню ни часа, ни в какой зале он был подаваем, но к стыду нашему, разговоры были оживленные; даже было весело: легкомыслие, поражающее меня теперь, когда я, на склоне жизни моей, припоминаю это время.
Говаривали тогда, что император Николай Павлович сказал: "Не думал я, что так скоро будет забыта моя мать", и приказал ускорить погребение. Не забывали её богаделки и весь бедный люд. Сколько было рыданий и воплей, когда с утра подходили вереницы всякого рода людей! И подлинно, с лишком полвека покойная императрица творила добро.
Я её видела только два раза, когда она была в живых, и помню, как она с моей матерью (Варвара Алексеевна) говорила об Александре Павловиче. Весь ее письменный стол был уставлен портретами её старшего сына. Она позвонила и, когда явился камердинер, она велела принести портрет Александра Павловича, который находился у нее в спальне и более всех отличался сходством.
Другой раз она, узнав, что сын моего дяди, князя Сергея Григорьевича Волконского, сосланного в Сибирь, был поручен его матерью (рожденной Раевской, которая поехала к мужу) моей матери, императрица подробно осведомлялась об этом младенце и с таким добрым участием называла его L'enfant du malheur ("дитя горя" князь Николай Сергеевич Волконский)! Я тогда была молода и робка. Теперь что, - лета сорвали с меня броню застенчивости и фальшивой светской выправки, я бы бросилась к ней на руки и поцеловала бы её с таким глубоким чувством!
В эту осень 1828 года мне рассказали, что она, получая всякий день сведения о больных, которые находились в Обуховской больнице, прочитала, что одной бедной женщине надобно отнять ногу.
На другой день нет рапорта о том, что операция была сделана, на третий опять ничего. Императрица выразила удивление, отчего это. Не знаю, кто был при докладе, статс ли секретарь Вилламов (Григорий Иванович), или другой кто; но императрица потребовала объяснений. Ей было сообщено, что "больная никак не соглашается на операцию, разве в присутствии самой императрицы".
Она очень рассердилась, что от неё два дня скрывали желание бедной женщины, тотчас велела подать карету, созвать экспертов и, отправившись в Обуховскую больницу, ласково уговаривала больную быть терпеливой, держала её за руку и осталась при ней во все время операции и перевязки.
Тогда не было употребления хлороформа; можно представить себе стоны и, может быть, и крики пациентки! Это истинно был со стороны императрицы христианский подвиг, который меня восхитил.
Когда последовало погребение императрицы, сестра моя Александра (позднее графиня Кушелева-Безбородко) и я провожали шествие до крепости: единственный раз, что была я в стенах этого ужасного здания! Сердце мое сжалось при взгляде на окна казематов. Боже мой, сколько горя и страданий, одному Господу ведомых!
Удивительно, что из моей памяти изгладилось, как происходило погребение императрицы Марии Фёдоровны.
Другие публикации:
