К 80-летию Великой Победы
5. КРАСНАЯ НОЧЬ
СТЕПЬ! Ковыль-трава, трава, давшая название нашей деревне Ковылка! Коренная Тамбовшина, где ещё помнили банду Антонова. Тогда, году в 20-м не станции белобандиты чуть не зарубили молодую бабушку Стеню, за то, что она отказалась идти в отряд. Наша глухомань получила известность только после проведения железной дороги и образования станции Иноковки. Через станцию день и ночь спешили поезда в неизвестный и от того прекрасный мир.
Через мост по булыжной, каменистой дороге, обгоняя друг друга, бежали мы на станцию встречать бабушку. Она ездила в Кирсанов и Тамбов на базар, добывать пропитание, и из гостинцев мне почему-то запомнился садовый тёрн, крупный сизый, он таял во рту. Наш дикий терн, растущий у железной дороги, был мелким кислым, вяжущим рот, и собирали мы его только после морозов, когда он чернел и становился мягче и слаще. Но я ждал с базара другого. Сколько я долбил взрослым, чтобы купили мне в Тамбове пугач, он стрелял пробками, тогда бы я выбросил деревянное ружьё, сделанное из палки, и меня наверняка бы избрали командиром при играх в войну. Но как назло пугачи быстро разбирали, и мне привезли однажды разборный домик, а позже, в другой раз глиняную курицу-копилку.
Но главное за чем все торопились на станцию была топка! Но сначала о лесе. Наша деревня тянулась почти до самого леса. Многие, если не все, представляют себе лес эдаким высоким сумрачным великаном, где много разного зверья, пропитания и надежд на промысел. Но не таким был наш лес. Это был особенный лес. В нём свободно и светло, потому что последние деревья вырубили много лет назад, особенно в войну, и страшно было только в оврагах, где густо переплелись кусты орешника, терна, малины, "волчьей" ягоды. Все мы ходили в лес не праздно любоваться природой, а по суровой нужде, чтобы выжить в суровую тамбовскую зиму, когда нечем было топить. Вот и мы всей большой семьёй собирались в лес, взяв с собой ломик, топор, мешки. Мы корчевали пни: целый день ковырялись в мягкой лесной земле и вечером уносили домой мешки, набитые гнилушками. Сваленные в сенцах, они начинали светиться в темноте, таинственным мерцающим светом, и нас со Славкой не могли оттащить от светящейся груды серебра. Мы даже пробовали читать при свете гнилушек и Славка божился, что он видит буквы. Походы в лес за гнилушками производили на меня такое же впечатление, как неоднократное перечитывание книги про Аладдина и его волшебную лампу. Но затем гнилушки высыхали и переставали светиться, унося очарование, но топка оставалась.
Гнилушек зимой не хватало и на две недели, поэтому на них сильно не надеялись. Но чем же топили печи и лежанки в наши суровые тамбовские зимы, когда ни одной дровинки в лесу, ни одной уголинки, потому что вокруг не было шахт. Кроме гнилушек топили ещё жнивьём, после уборки хлебов делили стерню на участки, тут же выдергивали остатки стерни, отряхивали землю, и всё это богатство спешно увозили домой, и страшно было видеть голые чёрные квадраты земли на жёлтых скошенных полях.
Но и этого добра хватало только на месяц, основным топливом считался навоз. От коровы навоз вывозили за двор, где навоз сушился, не раз переворачивался, затем тщательно укладывался в штабель. За весну, лето и по погоде осень сушеного, готового к использованию навоза накапливалось порядочно, чтобы не усыхал и не выветривался его обкладывали картофельной ботвой и берегли пуще ока, это была главная надежда в зиму и горе было тому, кто не позаботился о сушке навоза в зиму, его не дали бы взаймы и горести, случалось в холода навоз воровали и мы по очереди вылетали в снег, зачастую и босиком, чтобы убедиться что всё цело. Было холодно и страшно, потому что зимними вечерами и ночами по деревне бегали волки, хватая собак.
Если топки не хватало в дом к нам срезу приходило горе, голод и страх. Выбор был невелик - вместо еды топка. Бабушка Стеня немела, переставала с нами разговаривать, начинала тяжело вздыхать и жаловаться на поясницу. Мы уже знали, что к вечеру бабушка полезет в подвал и дрожащими руками наберёт меру картошки, которой, как она говорила, осталось с гулькин нос. Рано утром бабушка Стеня побежит на станцию Иноковку к поездам и проезжих машинистов выменяет ведро картошки на два ведра антрацита. Уголь жгли до трёх раз, тщательно выгребая несгоревшие за один раз куски антрацита, просевали, перебирали, от бабушкиного внимательного взгляда не мог укрыться самый маленький, не сгоревший до конца кусочек топлива. Растягивая порцию, антрацита, выгребая до пяти раз. Для экономии, подтопив лежанку с вечера, укладывались спать пораньше, а антрацит в лежанке заливали водой, а на другой день все выгребали, перебирали и вновь закладывали в топку. Операция с покупкой антрацита повторялась в зиму не больше, трёх - пяти раз.
Навозу зимой за вечер истапливали не больше двух кормовых кошелок за вечер, только в тридцатиградусные морозы жгли по три кршелки. У лежанки дежурили по очереди. Дверку в лежанке открывали и вставляли специальный подставок. По этому подставку в топку совали навоз, забирая его горстями из кошелки и нельзя было допустить, чтобы, в лежанке погасло, тогда навоз долго нельзя было разжечь.
На нашем порядке домов через пять от нас жила бабка Воробьиха, возможно, своё прозвище она приобрела по фамилии и за нелюбовь к воробьям. Во дворе у неё целый день только и слышно было: "Кыш, кыш проклятые, весь навоз вы мне разроете…" Сколько я помню бабку, она всё время сушила навоз в зиму, очень уж она боялась холода. Штабель-скирд навоза у нее выше крыши и каждый раз, выходя на улицу, Воробьиха не забывала осенять его крестом и шевелила безгубым проваленным ртом: "Убереги господи". Но равнодушный к бабкиной судьбе господь не уберег.
В то памятное ноябрьское утро я проснулся от какого-то шума и громких восклицаний. Кто-то хлопнул дверью, но в избе я никого не увидел, ходики показывали пять утра. Я глянул в окно и обомлел от страха и удивления, за окном цвела красная ночь, мерцающая и неповторимая... "Ворбьиха горит, - вдохнула одними губами, входящая в избу бабушка, - и до нас может дойти". И тут же принялась будить Славку, но он не вставал. У Славки всё было доведено до крайности, если он спал, то как мёртвый, если ел, то до болей в животе, если дрался, то до победы или поражения. Бабушкаа трясла Славку и разговаривала сама с собой: "Может поджёг кто? А может сам возгорелся... сырой положила..." Но я уже не слышал бабушки Стени, сунув босые ноги в старые галоши, я выскочил на улицу и увидел через крыши домов языки пламени, их было немного-пять или шесть, но они были громадны и шевелились как живые, и когда языки пламени наклонялись в нашу сторону -становилосъ жарко и верилось, что и мы можем сгореть. Со всех сторон бежали люди, а у правления запоздало застучали в рельс.
Но уже все понимали, что сделать ничего нельзя, сухой как "скрыль"' навоз, которого с лихвой хватило, бы на два года сгорел быстро. По чему-то не было дыма, только над языками пламени высоко вверху крутилось какое-то белое облачко и летали с криком чёрные потревоженные птицы, так похожие на самолёты, виденные в Узловой во время бомбёжки. Я застывая от ужаса и возбуждения почему-то присел на землю: тёплые бабушкины руки легли мне на плечи и шёпот щекотал ухо: "Не бойся, сыночек… вон Вробьихе каково... что зиму-то будет делать... в займы-то не у кого будет взять… и одна осталась, сыночек-то её недавно погиб под Москвой, а муж в шестнадцатом как вернулся с фронта, отравленный газом, так к жизни и не воротился..." В наступающей тишине все сильнее и сильнее доносился рыдающий со стонами и причитаниями голос Воробьихи, так плакала только соседка тётя Поля, когда принесли похоронную на ее мужа Сергея. Я навсегда запомнил дядю Сережу. Он был веселым и радостным человеком, когда дядя Сережа приезжал на побывку, то обязательно приходил к нам и угощал всех ребят конфетами, а нас со Славкой вскидывал под потолок, и было счастливо и весело.
Днём с ребятами мы долго бродили по пожарищу, выхватывая из золы, то сизый, похожий на навозного червяка гвоздь, то оранжевую проволоку. И горе, учило нас нежности, мы уже не прятались за углами Воробьихиной избы и не кричали "кыш", "кыш", передразнивая бабку Воробьиху.
А бабка Анастасия Григорьевна Воробьева в зиму пошла по избам: грелась и жила у людей по сколько можно, ночевала она и у нас, а к лету померла, и ее похоронили рядом с дедом Николаем.
(Продолжение следует...)
Автор: Юрий Юрков
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: