Лагерь угнанных в Германию советских девушек в Бобреке находился на пустырях за фабричным посёлком. Девушки возвращались с работы по улице посёлка. В окна домов видны были комнаты, ярко освещённые и тесно заставленные награбленной мебелью. А дальше начинались пустыри, длинные, окрашенные в грязно-зеленый цвет бараки, крохотные дворики, обнесённые двумя рядами колючей проволоки.
Решётки из толстых железных прутьев закрывали окна.
На дверях бараков висели массивные засовы. В специальных пристройках помещалось лагерное начальство, надсмотрщики, полицейские. Лагерь был тюрьмой. Порядки, режим, обращение с девушками — все напоминало, что немцы распоряжаются их жизнью и смертью.
Сейчас в лагере пусто. Два месяца назад пленницы с «Юлиенсхютте» навсегда распрощались со своей тюрьмой.
Мы входим в один из бараков. Узкое строение перегорожено на клетушки. В каждой из них жило 24—30 девушек. Под потолком качается слабая электрическая лампочка. Свет выключали в 8 часов. До 5 часов утра, часа под'ема, барак был погружён в темноту и заперт снаружи на все замки и засовы.
В комнатах негде повернуться. Всю площадь занимают узкие двухэтажные нары. Места нехватало, и спать приходилось по-двое. В долгие зимние вечера, когда по бараку гулял ветер, пробиравшийся через щели в дощатых стенах, девушки старались согреть своим телом друг друга.
Ночь, темнота, завывает ветер. Чужая страна, чужие люди, чужой язык. За окном — шаги часового. До родной Ивановки, до родного Хорола — тысячи в тысячи километров, горы, реки, фронт. О чём думали в такие часы наши девчата, о чём мечтали, на что надеялись?
На грубо сколоченных многоэтажных нарах остались o6рывки бумажных салфеток. Их вырезали по вечерам девушки.
Кроме этих скромных украшений да нескольких фотографий, ничто не напоминает о прежних жильцах барака. В день своего освобождения девушки сами сорвали со стен приказы немецких комендантов, сожгли тюфяки, выбросили за окна страшные платья из мешковины, ненавистные деревянные башмаки, по стуку которых за версту было слышно, что идёт «остарбайтер».
Ho даже то немногое, что осталось, — эти бумажные салфетки, эти фотографии, — как много оно говорит сердцу советского человека!
Печерская Лавра в Киеве, крутой днепровский берег, скромная украинская хата под соломой, портрет Шевченко — всё, что напоминало о Родине, о доме, любовно собрано девушками.
Сколько слёз было пролито над каждой такой фотографией! Сколько воспоминаний и разговоров вызывал каждый новый снимок!
В глухом тёмном углу мы разобрали размашистую надпись карандашом: «Дорогие братья! Вызволяйте нас от врагов, бо проклятые враги убьют нас всех». На дверцах шкафа кто-то нацарапал: «Спасите нас», на одной из пар: «Здесь жила в неволе Мащенко Мария, Сумская область, город Ахтырка».
Каким мужеством надо было обладать, чтобы писать на этой тонкой дощатой перегородке, отделявшей девичьи бараки от квартиры «оберфюрерин» Розы Басиста, свои страстные мольбы о помощи, какую любовь к Родине носить в сердце, чтобы на протяжении четырёх страшных лет думать только о ней одной, верить, надеяться, ждать...
— Мой отец в ту войну был солдатом, — говорит Полина. — Шесть лет в немецком плену отсидел. Сколько он нам об этой проклятой неметчине рассказывал: и про деревянные башмаки, и про резиновые плётки, и про баланду из брюквы. Мы не верили, смеялись. А теперь сами попробовали и плётки и зуботычины.
— А хлеб! Знаете каким хлебом нас кормили? Намешают молотый каштан с молотыми древесными опилками и швыряют, как свиньям.
Она умолкает и после короткой паузы говорит:
— Отец на немецкой каторге, дочь на немецкой каторге, но мои дети никогда не попробуют резиновой плётки и хлеба из опилок. Этого больше не будет! Она, улыбаясь, смотрят вслед красноармейцам, идущим по улицам немецкого города, и уверенно повторяет:
— Этого больше не будет!
Б. ГАЛАНОВ, Б. МИЛЯВСКИЙ. Немецкая Силезия, март 1945
☆ ☆ ☆
Начало и продолжение: