Исполнил ли Пущин поручение Рылеева? Пущин в разговоре с другом, если верить его воспоминаниям, увещевал Пушкина идти своим путём:
«...Я ему ответил, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своём значении, что вряд ли кто-нибудь смотрит на него с этой точки зрения, что вообще читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели народность во всей России...»
Разговор двух однокурсников-лицеистов ещё чётче выявил острую внутреннюю проблему для Пушкина соотношения пути гениального поэта с общими путями, как литературными, так и общественно-политическими. Она и потом останется для него важнейшей, решать которую ему будет суждено не меньше, как ценою жизни.
Их свидание длилось всего несколько часов, но этого оказалось достаточным, чтобы положить первый слой лака на портрет человека, именно в ту пору исторгнувшего: «Я всем чужой!», мучившегося и каявшегося:
Я содрогаюсь, сердцу больно,
Мне стыдно идолов моих.
К чему, несчастный, я стремился?
Пред кем унизил гордый ум?
Кого восторгом чистых дум
Боготворить не устыдился?
У каждого, конечно, своё видение жизни Пушкина в пору вынужденного пребывания в Михайловском. Например, псаломщик Святогорского монастыря А. Д. Скоропост оставил такие записи, относящиеся к поэту:
«Пушкин за время этих двух лет дома вёл жизнь однообразную; всё, бывало, пишет что-нибудь или читает разные книги. К нему изредка приезжали его знакомые, иногда приходили монахи из монастыря, а если он когда выходил гулять, то всегда один и обязательно всегда пешком. Он любил гулять около крестьянских селений и слушал крестьянские рассказы, шутки и песни. В своё домашнее хозяйство он не входил никогда, как будто это не его дело и не он хозяин. Во время бывших в Святогорском монастыре ярмарок Пушкин любил ходить, где более было собравшихся старцев (нищих). Он, бывало, вмешается в их толпу и поёт с ними разные припевки, шутит с ними и записывает, что они поют, а иногда даже переодевался в одежду старца и ходил с нищими по ярмарке... На ярмарке его всегда можно было видеть там, где ходили или стояли толпою старцы, а иногда он ходил задумавшись, как будто кого или чего ищет».
Подтверждение сказанному находим в дневниковой записи И. И. Лапина, торговца из города Опочки:
«1825 год... 29 маия в Святых Горах был о девятой пятницы <на Святогорской ярмарке> ... и здесь имел щастие видеть Александру Сергеевича Г-на Пушкина, которой некоторым образом удивил странною своею одеждою, а на прим(ер). У него была надета на голове соломенная шляпа — в ситцевой красной рубашке, опоясовши голубою ленточкою, с железною в руке тростию с предлинными чор(ными) бакинбардами, которые более походят на бороду...».
В реальности и жизнь его в Михайловском нельзя назвать однообразной, и одевался он отнюдь не только в красную рубаху, и настроение бывало всякое. Столкновение с отцом подтвердило его обычные вспыльчивость и горячность. Но при этом оно обнаружило и его способность быстро отходить, как, впрочем, и менять настроение в «обратную» сторону — после быстрого душевного подъёма падать духом. Больше удивляло другое: у Пушкина вдруг появляется не присущая ему ранее снисходительность к тем, кто забывал или опасался его. И уж совсем невероятное: в иные моменты он легко и бесследно «прощает» тех, кого ещё вчера причислял к врагам. «Плюнем на него, — и квит!» — такими словами кончает он свои отношения с издателем, выпустившим одно его сочинение без авторского разрешения.
К брату, «милой пустельге» Лёвушке, он начинает испытывать бесконечную нежность, которая выдержит испытание временем.
Наконец, в одном письме сам поэт отмечает, как всегда, жалуясь на самого себя, собственную характерную чёрточку, неприятную слабость — неумение держать язык за зубами, «по глупости» болтать слишком много лишнего и даже опасного. Эти слова можно было бы списать «на прилив хандры», если бы не характерный сюжет, непроизвольно сложившийся в его письмах. Прослышав о наводнении, постигшем Петербург, поэт беспечно восклицает в письме к брату: «Что это у вас? Потоп? ништо проклятому Петербургу!».
Осознавая жёсткость своих слов, в том же письме он, как будто извиняясь, объясняет брату, что рад этому «потому, что зол». Но злость остыла, и поэт заговорил другим, человеческим, голосом. 4 декабря 1824 года он вновь пишет брату:
«Этот потоп с ума мне нейдёт, он вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется. Если тебе вздумается помочь какому-нибудь несчастному, помоги ему из «Онегинских» денег. Но прошу — без всякого шума, ни словесного, ни письменного».
Подобные перепады настроений и высказываний очень характерны для понимания характера Пушкина: под влиянием минутной эмоции или настроя он готов высказаться резко, озлобленно, если называть вещи своими именами, пренебрежительно по форме и чрезвычайно обидно по сути. Но, охолонув, иной раз готов признать свою неправоту и пожалеть о вылетевшем «красном словце».
Кажется, он и в самом деле повзрослел.
Справедливость этого замечания будет более заметной, если вспомнить, что напряжённая работа мысли Пушкина в михайловский период наглядно проявилась в знаковом для его творчества событии: с этого времени он начал писать и прозаические, а точнее критические, статьи. В 1825 году он напечатал в «Московском Телеграфе» очень едкую заметку «О M-me Сталь и Г-не М.» (за подписью Ст. Ap., то есть старый арзамасец), где выразил своё уважение и благодарность знаменитой писательнице за симпатию, с которой она отнеслась к России. И несколько позже опубликовал статью: «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова», в которой дал глубокий очерк истории русского языка и такую умную и точную характеристику Ломоносова, что её и до сих пор смело, с великой пользой, можно включать в учебник отечественной словесности.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—217) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 123. В 1834 году Жуковский пишет Пушкину, что ему «надо бы пожить в жёлтом доме»