Отношения Пушкина со «стариками», Крыловым и Жуковским, носили специфический характер. У Крылова давало о себе знать чувство ревности. А Жуковский, каждый раз, когда у Пушкина случались различные неурядицы, помогавший ему выбраться из сложной жизненной ситуации, умевший поддержать хотя бы письмом, или прямым заступничеством перед царём, был для него палочкой-выручалочкой», заступником и «ангелом-хранителем». И всё бы хорошо, но Пушкин в такие моменты воспринимал Жуковского как няньку нашкодившего подростка. Чувствовать себя обязанным было для Александра Сергеевича трудно.
Меж ними много было совпадающего, схожего. Расхождение, которое не могло не сказаться даже в поэтике, в стиле, в образной символике, было обусловлено разными жизненными философиями и соответственно критериями жизненных ценностей.
Жуковскому была присуща убеждённая вера в предопределённость судьбы, вера в бренность земного существования, вера в то, что в своей жизни надо уповать на провидение. Пушкина отличала философия активной деятельности: готовность к перемене и борьбе, вовлечённость в исторический процесс.
К тому же не надо забывать, что поэт Жуковский был царедворцем. А это не предполагало, а обязывало его проявлять и на словах, и в поведении особую психологию отношений с государем. Насколько искренны при этом были его неоднократные предложения Пушкину жить в мире с царём, со всем окружением, примириться, смириться — кто знает. Вероятно, и впрямь не понимал: чего тот хорохорится, к чему упрямится, на что надеется, зачем ведёт себя как безумец? Как говорится, из песни слова не выкинешь: в 1834 году Жуковский то ли по-дружески, то ли раздражённо пишет Пушкину, что ему «надо бы пожить в жёлтом доме».
Жуковский многого не понимал в трагическом положении Пушкина и не был даже понаслышке знаком со многим из того, что им было написано, но лежало «в столе», не будучи в силу разных причин опубликовано. Поэтому чисто внешнее восприятие производило на него впечатление деградации Пушкина. И лишь когда Жуковский стал разбирать его посмертный архив, то увидел, что мышление Пушкина нисколько не изменилось, и творческий дар не угас:
«Жизнь Пушкина была мучительная, — тем более мучительная, что причины страданий были все мелкие и внутренние, для всех тайные. Наши врали-журналисты, ректоры общего мнения в литературе, успели утвердить в толпе своих прихожан мысль, что Пушкин упал; а Пушкин только что созрел, как художник, и всё шёл в гору, как человек, и поэзия мужала с ним вместе. Но мелочи ежедневной, обыкновенной жизни: они его убили».
В день смерти Пушкина Жуковскому исполнилось 54 года. И с той поры Жуковский не мог больше праздновать свой день рождения — быть весёлым, лёгким, бездумным. Всякое 29 января отзывалось эхом 1837-ro...
Существуют расхожие выражения: «пушкинская плеяда», поэты «пушкинской поры», входившие в число создателей «золотого века» русской поэзии, как называют первую треть XIX столетия. Среди тех, кого при этом подразумевают, обычно называют Баратынского, Жуковского, Батюшкова, далее Языкова, Козлова, Ф. Глинку, Вяземского, Рылеева, Кюхельбекера, Д. Давыдова, Дельвига и ещё пяток фамилий стихотворцев. Глядя в этот поэтический реестр, позволительно сказать, что красивые слова Герцена, обращённые в их адрес: «богатыри, кованные из чистой стали», вряд ли могут опровергнуть очевидный факт: вокруг Пушкина и рядом с ним были, увы, те, кого в русской критике с подачи Некрасова называют второстепенными поэтами. И итог поэтического состязания, шуточного соревнования на тему «Пишем сказки в народном стиле», между Пушкиным и Жуковским тому яркое подтверждение. Но предполагать, что коллеги-литераторы видели в Пушкине царя слова и несомненного пророка в своём профессиональном кругу, никак не приходится.
Одновременно хочется добавить, что, конечно, каждый человек по большому счёту одинок, но Пушкин был роковым образом одинок даже в своей профессиональной среде.
В этих обстоятельствах только ли желанием поправить свои финансовые дела в условиях снижающейся популярности можно объяснить попытку Пушкина предпринять выпуск периодического издания, сначала (совместно с Дельвигом) «Литературной газеты», а затем журнала «Современник»? И было ли это его ошибкой?
Тема эта куда серьёзней, нежели может показаться. Сегодня на сей счёт, как часто бывает, есть две взаимоисключающие точки зрения. Если выслушать одну, то «Пушкин был плохим редактором и издателем. В финансовых делах он не разбирался. Точнее, он очень хорошо продавал свои рукописи, буквально вымогая богатые гонорары, но не мог совершить правильную калькуляцию издания, рассчитать тираж и цену. Он не умел эксплуатировать чужой труд, поэтому большое число проходных статей писал сам. Журнальный бизнес — это работа для стайера, Пушкин же был типичным спринтером с «Болдинской осенью». Будучи человеком обязательным, он тянул и тянул лямку, но с каждым годом накапливалась усталость и депрессия».
Признаться, рассуждения философа, писателя Д. Е. Галковского, чьи слова только что процитированы, заставляют вспомнить известное выражение «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» А если всерьёз, то, действительно, почему проекты Пушкина постигла неудача? Может, авторы, привлечённые им, или их произведения, составившие содержание номеров «Современника», были слабы?
Чтобы ответить на эти вопросы, придётся коснуться темы: а кто, собственно, был читателем и соответственно покупателем журнально-книжной продукции в ту пору. Сам Пушкин как-то обронил:
«У нас литература не есть потребность народная. Писатели получают известность посторонними обстоятельствами. Публика мало ими занимается. Класс читателей ограничен, и им управляют журналы, которые судят о литературе как о политической экономии, о политической экономии как о музыке, то есть наобум, понаслышке, безо всяких основательных правил и сведений, а большею частию по личным расчётам».
Что касается фанатов-поклонников Пушкина, когда «времён минувших небылицы, // В часы досугов золотых, // Под шёпот старины болтливой, // Рукою верной он писал…», то их невнимание можно объяснить отсутствием критики и общего мнения, а ещё тем фактом, что читатели «сделались холоднее сердцем и равнодушнее к поэзии жизни». Существенно влияли на характер и количество читателей первой половины XIX века неграмотность населения и дороговизна книг. Например, первое издание «Руслана и Людмилы» стоило 10 рублей, «Евгений Онегин» — 12 рублей, трёхтомное издание — 30 рублей. Для сравнения: из повести Гоголя «Шинель» мы узнаём, что Акакий Акакиевич получал 33 рубля. Так что мужику нести с базара не Блюхера* и не милорда глупого**, не игривые повести Брамбеуса***, а хоть Белинского и Гоголя, хоть томик Пушкина или Н. Дуровой было довольно накладно.
* Блюхер — прусский фельдмаршал, герой-победитель Наполеона при Ватерлоо, портрет которого (на коне, с шашкой наголо) имел широкое хождение на Руси в виде лубочных картинок.
** Книжка Матвея Комарова «Повесть о приключении аглицкого милорда Георга и о бранденбургской маркграфине Фридерике Луизе» вышла в свет ещё в 1782 году, позже она заполонила массовый печатный рынок в виде лубочных изданий, то есть книжек-картинок.
*** Барон Брамбеус — наиболее известный псевдоним Осипа-Юлиана Ивановича Сенковского.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—122) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 68. «Тот, кто женится на ней, будет отъявленным болваном»
Эссе 100. Ольга была не обычной наложницей барина