Черновые строки стихотворения, обращённого к Пущину, появились буквально сразу после пущинского визита в Михайловское. Закончено же оно было в псковской гостинице ровно через год после того дня — накануне 14 декабря 1826 года. Понадобится ещё «некоторое» время, чтобы у Пушкина случилась возможность передать другу, пребывающему в ту пору в местах отдалённых, листок со стихами:
Мой первый друг; мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.
Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней!
А вот сесть написать простое письмо — друг Пущин и без того знает, что при встрече его обнимут и расцелуют.
Вряд ли ошибусь, если скажу, что кроме Пущина был у Пушкина ещё один такой, не литературный, друг — горячий и с необузданным нравом Малиновский.
Обоим сокурсникам всегда находилось место в душе поэта, там, глубоко внутри. Но вести переписку с ними желания не возникало. В первоначальной редакции стихотворения «19 октября 1825 г.» Малиновскому (в ту пору он служил в Петербурге, в лейб-гвардии Финляндском полку, в чине капитана) Пушкин тоже посвятит четыре стиха, потом выброшенных:
Что ж я тебя не встретил тут же с ним,
Ты, наш казак и пылкий, и незлобный?
Зачем и ты моей сени надгробной
Не озарил присутствием своим?
И заметим, именно их двоих, а не кого других, Пушкин вспомнит перед смертью, произнеся: «Как жаль, что нет здесь ни Пущина, ни Малиновского: мне бы легче было умирать».
Кажется, это был единственный случай, когда обоих друзей, не роднящих его с литературой, он выдвинет на первый план.
На этом фоне показателен тот факт, что пушкинская переписка этого периода переполнена упоминаниями Дельвига:
«Мочи нет, хочется Дельвига».
«Дельвига нет ещё!»
«Дельвига здесь ещё нет».
«Дельвига с нетерпением ожидаю».
Встрече с Дельвигом предшествовали сначала долговременные уговоры Пушкина посетить его, потом настоятельные просьбы поторопиться с приездом к нему в Михайловское. В письмах к князю Вяземскому и к родному брату Пушкин писал о своём страстном желании увидеть «брата по Музе». В апреле 1825 года Дельвиг, наконец, собрался к опальному другу.
Ко всему, что окружало Пушкина в Михайловском, друг остался холодно-равнодушен. Ленивый от природы и малоподвижный, Дельвиг залёг на диване и предпочитал декламировать стихи и беседовать о литературе.
«Как я был рад баронову приезду. Он очень мил! Наши барышни все в него влюбились — а он равнодушен, как колода, любит лежать на постели…»
Меньше радости доставил поэту совсем неожиданный приезд в сентябре князя Горчакова, когда тот проездом из-за границы останавливался у своего родственника в селе Лямонове, недалеко от Михайловского. Поэт нашёл своего товарища «во многом» не переменившимся, разве что «созрел и, следственно, подсох». Впрочем, жест то ли внимания, то ли любопытства товарища тронул Пушкина, и он в стихотворении «19-е октября 1825 г.» посвятил ему пару строк:
...невзначай просёлочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись!
Здесь же мы найдём упоминания о «кудрявом певце» Корсакове, «беспокойном любовнике чужих небес» Матюшкине, Кюхельбекере. Так появляется новая тональность в отношении Пушкина к Лицею и лицеистам, возникает некая «ностальгия» по счастливому времени, в котором царила большая и чистая дружба.
Годы спустя Пущин ответил тем же. Он, первым навестивший Пушкина, принявшись за свои «Заметки» о нём, счёл необходимым последовать традиции «Обязательно надо об умершем говорить только хорошее, а иначе ты моральный урод». Поэтому написал «как следовало писать о великом человеке». Вышло следующее: в Михайловском он заметил в поэте перемену к лучшему. Если конспективно, то:
его ветреному другу заметно «наскучила прежняя шумная жизнь, в которой он частенько терялся»;
Пушкин стал «серьёзнее, проще, рассудительнее»;
поэт очень интересовался теми слухами, что ходили о нём в столице, и преувеличивал их значение;
с деревенской жизнью Пушкин примирился в эти четыре месяца;
тут, хотя невольно, он отдыхает от прежнего шума и волнения;
с Музой поэт живёт в ладу и трудится охотно и усердно.
Рассказал, как видим, о многом, но даже не упомянул о том, что он привёз Пушкину в Михайловское письмо Рылеева. Тут следует слегка «притормозить». Два поэта были знакомы. Но не были дружны, не переписывались. В письме, которому Пущин стал курьером, Рылеев предлагал Пушкину более тесные отношения. С чего бы это? Мотивация, почти что детская: давай дружить, исходит из суждения, что между ними есть внутренняя близость:
«Я пишу к тебе ты, потому что холодное вы не ложится под перо; надеюсь, что имею на это право и по душе и по мыслям. Пущин познакомит нас короче. Прощай, будь здоров и не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения — и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы».
Строки письма позволяют увидеть роль каждого: Пущин — агент влияния, Пушкин — тот, кого вербуют, Рылеев — резидент-вербовщик. Основания для вербовки — положение Пушкина в качестве ссыльного. Положение, позволяющее Рылееву уверенно говорить об их единомыслии. А заодно, беря на себя роль политического мэтра, подсказывать сюжет для историко-политической поэмы в духе собственных «Дум». Фраза «Пущин познакомит нас короче» даёт возможность предположить, что на словах Пушкину было передано нечто, что объясняет последовавшее в разговоре друзей в большей мере, нежели отражено в пущинских воспоминаниях, обсуждение политической темы о тайных обществах.
Понятно, что имя своего единомышленника Рылеева в этом контексте Пущин, привёзший от него письмо, просто не мог не назвать: рылеевское письмо свидетельствует о намерении Рылеева через Пущина заманить Пушкина на свою сторону, в политику.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—216) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 206. ««Чем ненавистнее был ему человек, тем приветливее обходился он с ним…»
Эссе 207. Поэт стал жертвой карьеристских устремлений Воронцова