Когда и как родился знаменитый «рассказ» о поэте «на саранче», так забавлявший всегда биографов, сказать трудно. Но со школьной скамьи все его помнят, как и стишки неизвестного происхождения, «приписываемые» Пушкину. (Меж тем ни в одном собрании сочинений поэта они не присутствуют.)
Почему? Что, строки эти — байка? миф? литературная мистификация? Помнится, Натан Эйдельман специально занимался темой о саранче, которая летела… — искал в одесском архиве среди отчётов рапорт Пушкина о саранче. И пришёл к выводу, что он «единственный, которого не хватает: понятно, нельзя было подшить стихотворный отчёт к другим официальным делам».
Зато тогда он познакомил широкого читателя с выписками из писем Воронцова к одесситу Антону Фонтону (судя по всему, он находился с ним в близких, дружеских отношениях) по поводу Пушкина и об известном рапорте в стихах о саранче. Воспроизведу здесь два отрывка:
«Каждый из нас должен уплатить свою дань молодости, но Пушкин уже слишком удлинил свою молодость. Попал он в общество кутил: женщины, карты, вино. Нужно отдать ему справедливость, что все кутежи эти сходят у него благородно, без шума и огласки. Поэтому, будь это кто иной, нечего было бы и сказать. Но Его Величество живо интересуется Пушкиным, и в мою обязанность входит и заботиться о его нравственности. В Одессе задача эта не лёгкая. Если бы и удалось уберечь его от местных соблазнов, то вряд ли удастся сделать то же по отношению прибывающих путешественников, число которых всё увеличивается и среди которых у него много друзей и знакомых. Все эти лица считают долгом чествовать его и чрезмерно превозносят его талант. Пушкина я тут не виню: такое отношение вскружило бы голову человеку и постарше. А талант у него, конечно, есть. Каюсь, но я только недавно прочёл его знаменитый «Руслан», о котором столько говорили. Приступил я к чтению с предвзятой мыслью, что похвалы преувеличены. Конечно, это не Расин, но молодо, свежо и занятно. Что-то совсем особое. Кроме того, надо отдать справедливость Пушкину, он владеет русским языком в совершенстве. Положительно звучен и красив наш язык. Кто знает, может быть, и мы начнём вскоре переписываться по-русски...
Если Вы не читали, прочитайте «Руслана» — стоит».
«…Пушкин был отправлен на саранчу. И что же вышло?
Полковник X. (фамилию не помню) явился ко мне с докладом крайне возмущённый и показал мне рапорт Пушкина о своей командировке. Мой милый Фонтон, Вы никогда не угадаете, что там было. Стихи, рапорт в стихах!
Пушкин писал:
Саранча летела, летела
И села.
Сидела, сидела — всё съела
И вновь улетела.
Полковник метал гром и молнию и начал говорить мне о дисциплине и попрании законов. Я знал, что он Пушкина терпеть не мог и пользовался случаем. Он совсем пересолил и начал уже мне указывать, что мне делать следует...
Принесите мне закон, который запрещает подавать рапорты в стихах, осадил я его. Кажется, такого нет. Князь Суворов Италийский, граф Рымникский, отправил не наместнику, а самой императрице рапорт в стихах: «Слава Богу, слава Вам, Туртукай взят, и я там».
Когда удивлённый полковник вышел, я начал думать, что же сделать с Пушкиным. Конечно, полковник был глубоко прав. Подобные стихи и такое легкомысленное отношение к порученному делу недопустимо. Меня возмутила только та радость, с которою полковник рыл яму своему недругу. И вот я решил на другой день утром вызвать Пушкина, распечь или, вернее, пристыдить его и посадить под арест. Но ничего из этого не вышло. Вечером начал я читать другие отчёты по саранче. На этот раз серьёзные, подробные и длинные-предлинные. Тут и планы, и таблицы, и вычисления. Осилил я один страниц в 30 и задумался — какой вывод? Сидела, сидела, всё съела и вновь улетела, — другого вывода сделать я не мог. Прочёл вторую записку, и опять то же — всё съела и вновь улетела... Мне стало смешно, и гнев мой на Пушкина утих. По крайней мере он пощадил моё время. Действительно, наши средства борьбы с этим бичом ещё слишком первобытны. Понял ли он это или просто совпадение?
Три дня не мог я избавиться от этой глупости. Начнёшь заниматься, а в ушах всё время: летела, летела, всё съела, вновь улетела. Положительно хорошо делают, что не пишут рапорты в стихах... Пушкина я не вызывал, но поручил Раевскому (кажется, так?) усовестить его. Из всего мною сказанного ясно, что место Пушкина не в Одессе и что всякий другой город, исключая, конечно, Кишинёв, окажется более для него подходящим. Вот и прошу я Вас, мой дорогой Фонтон, ещё раз проявить во всём блеске Ваши дипломатические способности и указать мне, во-первых, кому написать и, во-вторых, как написать, чтобы не повредить Пушкину. Мне не хочется жаловаться на Пушкина, но нужно изобразить дело так, что помимо его всё в Одессе таково, что может оказаться гибельным для его таланта...».
Сами письма не сохранились, поэтому говорить о несомненной подлинности приведённых отрывков всё же трудно. Вроде бы звучит почти как несомненное: в ушах всё время: летела, летела, всё съела, вновь улетела. Но другое заставляет недоумевать: очень уж мягок, до вкрадчивости, тон писем. Можно подумать, что пишет скорее Инзов, чем Воронцов. Но это если не учитывать натуру графа. Тут самое время привести замечательно выразительную характеристику Воронцова, какую дал ему один современник, знавший его по Одессе:
«Чем ненавистнее был ему человек, тем приветливее обходился он с ним; чем глубже вырывалась им яма, в которую готовился он пихнуть своего недоброхота, тем дружелюбнее жал он его руку в своей. Тонко рассчитанный и издалека заготовляемый удар падал всегда на голову жертвы в ту минуту, когда она менее всего ожидала такового».
У Пушкина в его положении оставалось одно — не отказывать себе в удовольствии щегольнуть колкой эпиграммой. Большая часть этих «дуэльных ответов», как известно, даже не записывалась автором, но это нисколько не мешало мгновенному и широкому их распространению.
Как раз в дни короткой поездки, связанной с саранчой, Пушкину исполнилось 25 лет. Вернувшись из командировки, он 7 июня подаёт начальнику канцелярии Воронцова А. И. Казначееву прошение об отставке.
«... Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моём отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу англичанину, явившемуся щеголять среди нас своей тупостью и своей тарабарщиной. Единственное, чего я жажду, это — независимости (слово неважное, да сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства я в конце концов добьюсь её... Несомненно, граф Воронцов, человек неглупый, сумеет обвинить меня в глазах света: победа очень лестная, которою я позволю ему полностью насладиться, ибо я столь же мало забочусь о мнении света, как о брани и о восторгах наших журналов».
Воронцов незамедлительно отсылает прошение министру с соответствующими комментариями. Именно к этому времени относится рождение известной эпиграммы про «полу-подлеца».
В письме Вяземскому (октябрь 1824), через семь месяцев после начала её хождения, Пушкин привёл её первую редакцию:
Полу-герой, полу-невежда,
К тому ж ещё полу-подлец!..
Но тут однако ж есть надежда,
Что полным будет наконец.
Вторая, более совершенная, появится позже. В ней будет убрано слово «полу-герой» — резавшее слух по отношению к герою Отечественной войны, проявившему храбрость, и воспетому Жуковским полководцу-победителю.
Добавится игра со словами «милорд», «купец», «мудрец», останутся «полу-невежда» и главное клеймо — «полу-подлец» с надеждой, «что будет полным наконец». Последняя язвительная строчка намекнёт на несбывшееся желание графа получить чин полного генерала. (Впрочем, пройдут годы, и он дослужится до него, а позже — до фельдмаршала, высшего военного звания.)
Какое ещё можно сделать заключение из факта, что спустя столько времени Пушкин берётся редактировать экспромт про человека, с которым судьба вроде бы давно развела по разным дорожкам? Только одно: «экспромт» оставался для Пушкина значимым поэтическим произведением и после расставания с Воронцовым.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—205) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47)
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное: