Читала с упоением. Спотыкаясь на каждом слове, ярко прорисовывая все картины в своем воображении. От сруба, до запаха…Великолепно написано. Не боевик и не мелодрама, а захватило! Сама не ожидала. Наверное, растормошились дремлющие во мне корни предков)) Знаю, что вы еще не читали, так как творчество нового автора Владимира Алексеевича Филимонова. А познакомилась я с этим творением на прошедшем литературно-художественном фестивале конкурсе «Самарские Родники". Знакомьтесь и вы!
Банный день. Рассказ
Баня наша прилепилась к самому краю большого густого вишневого сада, расположенного на задах подворья. Сад этот и огород, под названием «капустник», спускаются к тихой речушке – Овсянке.
Баня, или точнее банька, приземистая, вросшая в землю, саманная. Крыша баньки с небольшим покатом плетена из толов, мазана глиной и засыпана землей, поэтому на ней трава растет и даже ромашки. Печка в бане сложена из самодельных кирпичей, котлом для воды служит большой чугунный казан. Всё там самодельное, руками моего деда.
К субботнему вечеру, когда пригоняли коров с пастбища, доили, сепарировали надоенное молоко, и когда все остальные дела, помимо этого, самого важного, также были закончены, была готова и банька. Запах её наполнял небольшой пустырь, что разделял подворье и сад и приглашал в теплоё её нутро. Топилась банька кизяками, а кизяки - это кирпичи, или точнее брикеты, изготовленные самодельным способом из навоза и рубленой соломы.
Первым шел мыться дедушка, нес с собой узелок с чистым бельем, полотенце. Особой честью для меня было пойти с ним, по-взрослому помыться. А мне всего-то годков десять, неполных. Из белья у меня были сатиновые выгоревшие, видавшие виды трусы. И старенький отцовский пиджак. Его я прихватывал под мышку, чтобы после бани не застыть.
Дед отворял тугую банную дверь, мы ныряли в предбанник. Ему приходилось низко пригибаться, а я свободно проходил по причине своей мелкоты, быстро скидывал с себя трусы и ждал, пока дед разоблачится. Он снимал с себя клетчатую фланелевую с длинным рукавом рубашку, штопаные брюки, исподнее – хлопчатое солдатское белье с тесёмочками и жёлтыми пуговками и оставался в чем мать родила - белый-белый, белее молока. Только руки и лицо были темные-темные, коричневые как кора.
Отворялась дверь в само нутро бани, дверь такая же низкая, как в предбанник, а то и ещё ниже, и мы ныряли туда, в жар.
- Не замай казан-то, обваришься, - заботливо ворчал дед.
Вот ему хлопот со мною прибавилось: вместо того, чтобы самому мыться после тяжёлой трудовой недели и освободиться от грязи и усталости, надо за мной присматривать.
- Лезь вон туды, на полати да грейся пока, опосля потру тебя, чертенка.
Я карабкался на верхнюю полку – полати, влажные и теплые от пара и потемневшие от старости, и сидел там, скрючив ноги. Дед орудовал ковшом - черпал из котла кипяток и лил его на раскаленные камни. Жар окутывал нас. Мы сидели на полатях вдвоем и «грелись», обливаясь потом и потирая места, которые зудели от того, что грязь выходила из пор тела.
В банном сумраке тело дедово казалось бледным, и было видно его правую ногу, изуродованную шрамами, искривленную и без пальцев.
- Дедушка, а отчего у тебя нога такая? – спросил я, глядя на свою тоненькую ногу, загорелую и в цыпках, будто сравнивая
- Война, сынок, - коротко ответил дед и принялся замачивать березовый веник в кипятке.
- Расскажи, дедушка, про войну.
- А что про неё рассказывать? Война, она и есть война - губительница, шесть десятков мужиков ушло из Садовки на фронт, а вернулось пятеро. Вот и весь сказ.
Словно выгоняя из себя горечь воспоминаний, он стал нахлестывать свое тело духмяным веником.
Жар волнами окутывал и меня так, что пришлось даже отодвинуться. Закончив эту процедуру, и потирая раненую ногу, дед продолжил:
- Нас сельских большинство в пехоту отправляли, а кто тракторист, того на танк. Меня в команду сопровождения грузов на фронт определили, дали винтовку и желтый флажок, который у железнодорожников бывает. Взобрался я на тормозную площадку грузового вагона, и покатил наш паровоз с Урала на фронт. Везли мы, значит, в вагонах снаряды. Ехали без задержек – фронту снаряды нужны.
В бане пахло дымком и почудилось мне, будто это и не баня вовсе, а паровоз и мы с дедом вместе едем.
- На остановках письмо домой писал, - продолжал дедушка. - Коротенькое письмо, всего два слова: жив, мол, я и здоров. Писать-то я был не мастер, не шибко грамотный. Ты вот сейчас грамотней меня, пожалуй, а вырастешь, так и вовсе писателем станешь.
Он легонько потрепал меня по вихрастой голове и замолчал, задумался или просто отдыхал, потому, что раньше он никогда столько много не говорил. Работал много и всегда, а вот говорил редко.
– Подставляй свои копчёные мослы, – изрёк дед, – веником по ним пройдусь, потом мочалкой потру. И собираться будем, а то нас потеряли, да и самовар остыл, поди.
Он по-взрослому попарил меня, веником и мочалкой из липового лыка потер, намылив ее большим чёрным куском хозяйственного мыла. Окатил водой и отправил меня одеваться.
Запрыгнув в трусы, накинув пиджак, я, розовенький, как ангелочек, направился прямиком к бабушке, в летнюю кухню. Она достала из печи большой каравай хлеба, свежеиспеченного, горячего и ароматного, накрывала его чистой влажной тряпицей, чтобы он «отудбел», чтобы корочка его размягчилась. Наблюдая это волшебное действо, я и не заметил, как дедушка из бани пришёл. Он был доволен, пот катился по его лбу, баня передала ему свой жар.
Стали собирать на стол. Рядом с ведерным самоваром подавали хлеб, пампушки со сметаной и сахаром, вишневое варенье, сливки, чтобы чай «забелять», сахар комковой и простую посуду – стаканы и бокалы. Дед пил чай из большого бокала, а мы из стаканов. Под бокал и стаканы подавались блюдечки, потому, что чай пили из блюдечек, степенно и торжественно.
Напившись чаю, наевшись всяких незатейливых деревенских вкусностей, я сидел за столом и, наслаждаясь покоем, смотрел, как пьёт чай дедушка. Чай он пил основательно, не спеша. Дед все делал основательно, крепко. Выпив несколько бокалов, утираясь полотенцем от пота, он отдыхал, а я смотрел на него и ждал – не продолжит ли он рассказ о военном времени.
- А ты помнишь, мать, как провожала меня на войну? – обратился дед к бабушке.
- Как же не помнить, отец, конечно, помню, – отвечала она, убирая со стола помытую посуду. – Осенью сорок первого это было. Соседки пришли помолиться о тебе Господу, чтоб сохранил. Дети рядом были. А я тебе напекла булочек в печи. В тесто яички закатала. И яички и булочки испеклись вместе, очень удобно в дорогу.
- Дорога длинная впереди была, – продолжал дедушка, но к фронту все ближе и ближе эшелон наш подходил. В какой-то день пути, уж вечерело, когда послышался рев моторов. Немцы прилетели, чтобы нас бомбить. Бомбы ухали рядом с вагонами – то совсем близко, то подальше. Всего через несколько минут мы в лес въехали, все огни выключили и ход сбавили. Вроде все затихло. А это вражина на разворот пошел, - и давай опять нас бомбить. А я на площадке стою, пост нельзя покидать. Одна бомба совсем близко жахнула. Меня по ноге осколками садануло, вместе с сапогом пальцы отрезало и с вагона взрывом сбросило. Покатился я по насыпи и пробежал метров двадцать без пальцев, и в воронку свалился. Тут еще раз рядом рвануло, и я потерял сознание.
Лицо деда изменилось, стало печальным от нахлынувших на него воспоминаний.
- Утром пришли санитары подбирать раненых и оказали мне помощь. Слава Богу, фашисты в вагоны, где были снаряды, не попали. А то бы подбирать было некого…Налей-ка, мать, еще чайку, – попросил дедушка.
Бабуля подала ему чай, и он стал пить, уж не помню какой по счету бокал, с сахаром вприкуску. Тут бабушка стала вспоминать, что говорил ей дед о том случае:
- Вот санитары-то и подобрали тебя. Ты в воронке лежал, землёй засыпанный, насилу вытащили. И, сказывают, ты никакой был: ни живой, ни мертвый – контуженный от взрыва. И нога без пальцев в осколках. Тебя в госпиталь быстро, а и там долго не мог в себя прийти. Но со временем отпустило, вставать стал, разговаривать и рана на ноге затянулась. Месяца три ты в госпитале лежал.
- Да, три месяца, – подтвердил дедушка, - а долечиваться домой отправили тоже на три месяца. Это уже конец сорок второго года был. Нога у меня болела, но приходилось по хозяйству топтаться. В деревне известно, какое лечение – молотьба, косьба, пастьба. А прошло три месяца и сызнова на войну забрали, на то же место - снаряды сопровождать. Стоять на тормозной площадке и без пальцев можно.
- А уж Маруся-то на другой год, без тебя родилась, – улыбаясь, вставила бабушка свою реплику. А дед продолжил:
- Как победу объявили, тут я совсем возвернулся. – Мирная жизнь началась, тяжелая, но мирная. Пахали на быках. Лошадей не хватало и тракторов. Упряжь была вся в узлах, новую-то негде пока взять. - Теперь-то жизнь хорошая! Что и говорить: живи да радуйся! – подвел дед итог своей необычно длинной речи. – Потом вот вы народились у родителей. Что из вас получится – одному Богу ведомо.
Солнце село за пшеничное поле, стало зябко. Спрятав ноги под полу широкого пиджака, я подумал: «А правда, что из меня получится?»
Владимир Филимонов
Все фото из открытых источников
Спасибо, что провели время вместе с нами)
Оставляйте комментарии, ставьте лайки
и подписывайтесь на канал «Мои таракашки» тут.
Будем вместе знакомиться с творчеством новых талантливых авторов, вспоминать истории из жизни, готовить вкусные оригинальные блюда и, потягивая ароматный чаек со свежими плюшками, чуть-чуть сплетничать…о том…о сем…Скучно не будет, точно!
Читайте также рассказы:
В тебе мое спасение… Рассказ в трех частях. Первая часть
В тебе мое спасение…Продолжение. Вторая часть
В тебе мое спасение…Окончание. Третья часть
Дело в шляпе, или А ведь надо было спеть…Рассказ
Любовь никуда не исчезает. Рассказ в двух частях.Начало