Весна 1825 года.
Александр Пушкин сидит в своём сельце Михайловское, среди своих крепостных, и в письмах ведёт возмущённую полемику с приятелями, которых всего полугодом позже назовут декабристами.
Они спорят не о политике — упасти бог! — а о литературе. Пушкин возмущается статьёй Александра Бестужева "Взгляд на русскую словесность" в альманахе "Полярная звезда".
"У нас есть критика, а нет литературы", — пишет Бестужев, и Пушкин возражает:
Где же ты это нашёл? именно критики у нас и недостаёт. [...] Нет, фразу твою скажем наоборот: литература кой-какая у нас есть, а критики нет. [...] У одного только народа критика предшествовала литературе — у германцев.
"Отчего у нас нет гениев и мало талантов?" — интересуется Бестужев, а Пушкин парирует:
Во-первых, у нас Державин и Крылов, во-вторых, где же бывает много талантов...
На реплику Бестужева: "Ободрения у нас нет — и слава богу!" Пушкин реагирует болезненно:
Отчего же нет? Державин, Дмитриев были в ободрение сделаны министрами. [...] Карамзин, кажется, ободрён; Жуковский не может жаловаться, Крылов также. [...] Из неободрённых вижу только себя да Баратынского — и не говорю: слава богу!
Не скрывает Пушкин, что был бы рад, и действительно спустя несколько лет хвастал тем, что получил от Николая Первого "ободрение" вместе с пятью тысячами рублей годового жалованья из казны.
Примечателен пассаж о пользе высочайшего покровительства.
Шекспир лучшие свои комедии написал по заказу Елизаветы. Мольер был камердинером Людовика; бессмертный "Тартюф", плод самого сильного напряжения комического гения, обязан бытием своим заступничеству монарха; Вольтер лучшую свою поэму писал под покровительством Фридерика... Державину покровительствовали три царя — ты не то сказал, что хотел; я буду за тебя говорить...
...и дальше следуют интереснейшие рассуждения о том, какой видится Пушкину российская литература и почему он ставит её выше европейской.
Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. С Державиным умолкнул голос лести — а как он льстил! [...] Прочти послание Жуковского 1815 года к Александру. Вот как русский поэт говорит русскому царю. Пересмотри наши журналы, всё текущее в литературе... Об нашей-то лире можно сказать, что Мирабо сказал о Сиесе: "Son silence est une calamité publique" [Его молчание — общественное бедствие]. Иностранцы нам изумляются — они отдают нам полную справедливость — не понимая, как это сделалось. Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества. Аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, — дьявольская разница!
Поскольку письмо Пушкина было откликом на публикацию, Александр Бестужев ознакомил с ним своего партнёра по изданию альманаха "Полярная звезда" Кондратия Рылеева. Летом 1825-го будущий висельник написал Пушкину: "Ты сделался аристократом; это меня рассмешило. Тебе ли чваниться шестисотлетним дворянством? И тут вижу маленькое подражание Байрону. Будь, ради бога, Пушкиным. Ты сам по себе молодец".
Пушкин в долгу не остался и ответил:
Ты сердишься за то, что я хвалюсь шестисотлетним дворянством (NB. моё дворянство старее). Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по рождению почитаем себя равными им.
Да уж, не любят этого вельможи — хоть двухсотлетней давности, хоть нынешние...
...а я переживаю оттого, что у любой книги есть границы, и в монументальном труде "Антикоучинг. Как НЕ НАДО писать", наполовину собранном из цитат, невозможно было цитировать развёрнутые пассажи великих на профессиональные темы.
Зато любознательного читателя такой намёк подтолкнёт к тому, чтобы заглянуть в первоисточник и прочесть не цитату, а текст целиком.
Тоже польза.
