Из записок графа Александра Рибопьера
Наваринское дело раздражило султана Махмуда до того, что они задумал было без объявления войны нас всех (здесь послов России, Англии, Франции) умертвить в возмездие за уничтожение турецкого флота. Он призвал к себе джейюма, произведенного в полковники из простого бимбаши за то, что первый выстрелил против возмутившихся на Атмейдане янычар.
Кара-джейюм просил только дать ему время привести полк свой, да еще полк одного товарища, стоявшие гарнизоном в Понте-гранде и Понтепиколо, и они, несомненно, не дрогнув, нас всех бы истребили, если бы испуганные Хозрев-паша и великий визирь не остановили дела.
Трудно себе представить, до какой степени было фанатизировано в это время турецкое население: все взялись за оружие, и воинственные клики слышались повсюду.
Между тем мы спокойно жили в Бююкдере и обедали, как вдруг докладывают, что приехал де ля Рю, адъютант генерала Гильемино, и что ему непременно нужно переговорить со мной. Я принял его, и он мне объявил, что все мои товарищи умоляют меня приехать к ним в Пера и условиться о мерах, которые следует принять в такое опасное время.
Я велел оседлать лошадей и поскакал в Пера. Сперва я заехали к Каннингу и застал его дрожащим от страха. Он умолял меня помочь ему и говорил, что боится, что его убьют.
Я его успокоил, сколько мог, и сообщил объяснение, которое имел с драгоманом Порты Эзрал-эфенди (здесь посольский переводчик), который, говоря о Наваринской битве, осмелился мне грозить семибашенным замком.
- Скажите тем, кто вас послал, - отвечал я, - что времена подобных нарушений народного права прошли безвозвратно, что я никому не советую переступать мой порог, что я вооружу всех своих и буду защищаться до последней капли крови, и что если кто осмелится посягнуть на мою жизнь или даже на мою свободу, камня на камне не останется в Константинополе: Государь и Россия сумеют отомстить за это.
Лицо драгомана, после этих слов, от страха сделалось смешно до крайности. Мы решили с английским и французским послом, что пора уезжать. Порта противилась моему отъезду и отказала мне в паспортах.
Я известил рейс-эфенди, что пройду через Дарданеллы на двух транспортах, данных мне в распоряжение Государем Императором. Появление этих судов, которые, входя в Босфор (Босфор был закрыт в нарушение Аккерманской конвенции), приняли вид торговых кораблей, произвело сильное впечатление в Царьграде. Я сел на корабль со всем семейством и частью свиты, и 5 декабря (1827) мы подняли якорь.
Мы принуждены были провести ночь в Родосто и только что остановились, как ко мне прибыл греческий капитан из Таганрога, прося дозволения следовать за мной со своим кораблем, носившим название: "Ваня Рибопьер" (совпадение фамилий). Корабль этот был нагружен пшеницей, и капитан хотел его спасти от задержания, которое Порта уже начинала приводить в исполнение.
Напрасно я выражал ему сожаление о том, что он так поздно ко мне обратился и представлял, что, объявив только о проходе двух кораблей, я не мог явиться в Дарданеллы с тремя суднами. Он настаивал на своем. Тогда я ему сказал, что, так как Дарданеллы не заперты, то пусть идет на собственный страх. Капитан вернулся в Константинополь и до восхода солнца уже стоял возле нашего корабля. Рано утром, 6-го декабря, мы подняли якорь.
В то время как мы подошли к замкам, с азиатских батарей стали стрелять. Я сейчас же понял, что это сигнал и приказал лечь в дрейф, но турки стали между тем стрелять ядрами, и одно ядро упало около самого корабля. Жена и дети мои стояли на палубе, офицеры схватили их и свели в каюты. Я велел спустить шлюпку и отправил Рикмана с одним из моих драгоманов (переводчика) Кирико потребовать объяснений.
Турки выехали в лодке к ним на встречу и объявили, что они стреляли по третьему кораблю, так как имели предписание пропустить только два судна.
- Несчастные! - воскликнул Кирико, - что вы наделали? На третьем корабле сидит сам министр; вам дали знать о двух кораблях, которые его сопровождают, его же корабль и без того всюду свободно проходит.
- Мы этого не поняли, - отвечали турки, - проходите, только не жалуйтесь.
Едва, мы вышли из пролива, как все стали стрелять, чтобы сразу отпраздновать именины Государя и наше освобождение. На другой день и на том же месте, ядром с той же батареи, убита была несчастная гречанка, спасавшаяся на греческом корабле.
В Архипелаге нас встретил сильный противный ветер и наше плавание до острова Сиры было утомительно. Тут мы случайно и счастливо напали на капитана Хрущова. Он на "Константине" был отправлен адмиралом графом Гейденом отыскивать меня.
На этом фрегате однако же мы не были счастливее, и противные ветры страшно качали нас. Мы зашли в Корфу, где лорд-комиссар генерал Адамс обязательно предложил нам гостеприимство. Мы ночевали ночи три в залах замка и присутствовали на великолепном бале.
Каннинг с женой несколькими днями опередил нас в Корфу; он очень обрадовался, увидев меня: вечно всех подозревающий, он вообразил, что после его отъезда и разрыва с Портой, я остался в Константинополе и снова завел с турками переговоры во вред Франции и Англии.
По утрам я осматривал Корфу; везде народ окружал меня, следовал за мной и, на сколько смел, выказывал постоянное и сильное сочувствие. Как легко было, если б того захотели, поднять ионийцев против деспотического и притеснительного правления англичан!
Последние так хорошо знали про ненависть к ним местных жителей, что все пушки их направлены были против острова. Ни один корфиот, а они все страстно любят охоту, не смел держать у себя ружье. Все оружие хранилось в арсенале и выдавалось только на определенное время, с непременным условием сказать, куда идешь. Остров Корфу некогда славился торговлей маслом и изюмом, известным под названием коринки.
Мы снова пустились в путь, но сильный ветер останавливал наше плавание. Внезапно поднялась буря, страшнейшая буря, которая, в продолжение 36 часов, держала нас в опасности. Мы укрылись в Катаро, где фрегат наш стал исправлять свои повреждения.
При виде Русского Флага, Черногорцы вообразили, что мы пришли к ним на подмогу. Они отправили ко мне депутацию, которую я принял как можно лучше и приказал Хрущову (Степан Петрович) выдать им пороху, в котором они сильно нуждались. Наконец, после долгого плавания, мы прибыли в Триест.
Я там застал двух курьеров, которые давно уже меня ожидали и которые, вследствие распространившегося слуха, уверены были, что я погиб. В самом деле, мы были в большой опасности: мы плыли по воле ветра, и нас чуть не бросило на Манфредонские скалы.
Подходя к Триесту, я дал себе слово никогда, уже боле не садиться на корабль; но каково было мое отчаяние, когда, раскрыв депеши, я прочел предписание возвратиться в Грецию, чтобы открыть конференции с моими двумя товарищами.
К счастью, депеши последнего курьера дозволили мне конференции эти вести в Италии.
Отсидев карантин в отдельном доме, приготовленном для нас по приказанию князя Меттерниха, со всевозможным комфортом, мы отправились через Венецию во Флоренцию, а оттуда в Гатаиолу, великолепную виллу маркизы Монтекатини, где я поместил семью свою, а свита моя заняла соседнюю виллу Бурломаки. Я отправил Гурьева и Жерве подкараулить Гильемино и Каниннга, помчавшихся каждый в свое отечество за приказаниями.
Находясь в Триесте, я познакомился с графиней Липона (здесь Каролина Бонапарт, сестра), некогда неаполитанскою королевой, составившей себе фамилию из анаграммы Неаполя. Я всегда ненавидел все семейство Бонапартов и вовсе не намерен был знакомиться с этим остатком самозваного величия, но мне нужны были кареты, чтобы спокойно продолжать путь.
Мне объявили, что экс-величество продает два дорожных экипажа. Я послал их осмотреть и, узнав цену, решился купить. Французский дворянин, исполнявший при графине Липона должность гофмаршала или шталмейстера, привез кареты в гостиницу и получил деньги.
Он мне сообщил по поручению экс-королевы, что она желает меня видеть и, узнав о скором нашем отъезде, просит к себе на другой же день.
Я отправился и не скрою, что час разговора совершенно уничтожил мои предубеждения: графиня была вполне прилична, привлекательна, остроумна, даже издали не затронула прошлого, изъявила глубокое уважение к Александру и Николаю Павловичам и во все время разговора произнесла только одно слово, хотя и незначащее, но обличавшее грустный воспоминания.
Она купила дом, построенный графом Григорием Кирилловичем Разумовским. Я похвалил его. Она отвечала:
- Это был единственный дом, который мне понравился. Когда кто долго жил в Италии, тот невольно привыкает к большим и высоким комнатам.
Она приказала положить в одну из карет великолепные издания, посвященные Наполеону, мужу ее Мюрату и ей самой, с прекрасными гравюрами в богатых переплетах, причем велела сказать, что это для моих детей, которые, верно скучают в Триесте. Она сама повторила мне эту любезную фразу, добавив, что была бы счастлива, содействовать развлечению детей моих.
Я ее от души поблагодарил, но уезжая, возвратил, с выражениями полной благодарности, присланные ею книги: мне не подобало принимать такие дорогие подарки от вдовы Мюрата.
Уверяют, что она некогда, была в связи с князем Меттернихом во время его посольства в Париже, и это, быть может, было причиной ее пребывания в австрийских владениях, запертых для всех других Бонапартов.
Королева Каролина Мюрат всегда была прилична, даже в своих любовных связях, тогда как сестра ее Полина отличалась, наоборот, наглостью, но красоты была замечательной.
Муж ее, князь Боргезе, которого я потом хорошо знавал во Флоренции, показывал мне ее портреты, но скрывал чересчур знаменитую статую, которую сделали по ее приказанию в хорошо отопленной комнате (кто-то изъявил принцессе Полине удивление, как она могла в таком легком костюме сидеть или, вернее, лежать перед Кановой. - Ничего, - отвечала княгиня Боргезе, - комната была хорошо натоплена).
Первая жена Жерома Бонапарта, рожденная Патэрсон, была еще очень красива, когда я с ней познакомился. Она рассказала мне, чтобы дать понятие о красоте ее невестки, следующее. Полина давала обед и, так как в тот же вечер был большой бал в Тюильри, она пошла сменить платье. Только самые приближенные остались ее дожидаться в гостиной, и каждый хвалил лицо, талию, грацию хозяйки дома.
Но один из присутствующих все-таки заметил, что на земле нет совершенства, и поэтому у Полины должен быть какой-нибудь недостаток. Общество хочет отыскать этот недостаток. Является Полина во всем блеске бального туалета. Ее украдкой внимательно всю осматривают, и когда она вновь удалилась, самый строгий критик заметил, что, быть может, ухо ее могло бы быть меньше.
- И в этом я не была убеждена, - добавила г-жа Бонапарт. Надо заметить, что сия последняя сама была необыкновенно красива и очень походила на Полину, в чем по скромности никогда не хотела признаваться.
Из семейства Наполеона я также познакомился с Жеромом Бонапартом, женатым на принцесс Виртембергской и с г-жей Гортензией, которая в ту пору называлась герцогиней Де-Сен-Лё (здесь дочь Жозефины Богарне, первая жена Наполеона).
Я посетил экс-короля Вестфальского не ради его, а ради его жены, которая была двоюродной сестрой Государя. Хотя она была кривобока, но очень напоминала лицом, голосом и царственным видом достоинства и благосклонности императрицу Марию Федоровну. Нас приняли с самой любезной предупредительностью, и даже в нашу честь был дан бал. Тут я увидал г-жу Гортензию, которая нас к себе пригласила.
Она танцевала, как будто в моде еще был Наполеон, беспрестанно и высоко припрыгивая и некрасиво развевая свои юбки. Жером во все время бала держал шляпу под мышкой.
Все на этом бале были поражены сходством моей жены с императрицей Жозефиной, чего мы дотоле не подозревали. Мы поехали с визитом к королеве Гортензии, которая любезно спела нам, совершенно французским голосом, сочиненные ею романсы.
Ей польстило то, что мы их почти все знали наизусть, и она пела их по мере того, как я произносил первые слова. Она показала, нам много вещей принадлежавших Наполеону и ее матери, которые она хранила как святыню.
Все это впрочем, относится до вторичного пребывания моего в Италии, ибо после первого я покинул Гатаиолу и сел на корабль в Анконе.
Наш плавучий конгресс в Греции продолжался более шести месяцев. Это было время тяжкого труда. Англия отказывалась от собственного творения (Англия стала поддерживать независимость Греции, чем подтолкнула Турцию отвергнуть договоренность о перемирии (прим. ред.), Каннинг всячески старался сузить границы бедной Греции, дабы она не могла развить свои морские силы.
Он при каждом удобном случае придирался к графу Каподистрии, всячески досаждал ему, возбуждал врагов порядка и делал президенту (здесь Каподистрии, ставшим первым правителем независимой Греции) беспрестанные затруднения.
Я вполне убежден, что рука убийцы, поразившего Каподистрию, была вооружена агентами этой ненавистной Англии (папка с документами, относящимися к убийству графа, до сих пор хранится в британских архивах под грифом "совершенно секретно").
Единственным отдохновением, единственным удовольствием, среди этих грустных пререкательств, были часы, проводимые мной с президентом (Каподострией), который всякий вечер, как скоро оканчивались его занятия, приходил ко мне, к отчаянью Каннинга, столь же завистливого, как и подозрительного. Когда наши конференции окончились, и участь Греции решалась на Лондонской конференции, я отправился в Неаполь, выдержав карантин на острове Мальте.
Так как у нас шла война с турками, то Дарданеллы были объявлены в блокаде (1828-1829). Каннинг бесился и утверждал, что английское адмиралтейство признало блокаду невозможной, и что невозможность эта вполне была доказана адмиралом Колингвудом. Тем не менее наш адмирал Рикорд (Петр Иванович) отлично повел дело и, строго наблюдая за блокадой, не поссорился ни с французами, ни с англичанами, которые, быть может, только того и желали.
В то время как я был в Греции, мне представили человека, который в 1771 году поджег турецкий флот при Чесме. Я записал его имя и подробно описал его наружность в записной книжке, которую, к сожалению, затерял.
Все что относится до войны и до политики, или вошло уже в область истории, или хранится еще под спудом в наших архивах. Не буду об этом говорить. К чему теперь послужат рассказы о том, как я противился роковому снисхождению нашего двора к Англии, снисхождению, которое охладило к нам прочие кабинеты и только на время отдалило неминуемые последствия слепой ненависти Англии к России?