Автор Дарья Десса
Глава 5
– Можно я сам? – хмуро спросил крупный боец из штурмового подразделения, поступивший в прифронтовой госпиталь буквально десять минут назад с тяжёлым ранением. Его привезли на потрёпанном БТР, который, судя по всему, пережил не одну атаку вражеских дронов-«камикадзе».
– Что сам? – удивился военврач Соколов, посмотрев на солдата и замер, заметив у того в руках большой нож, сверкнувший под светом хирургической лампы.
– Ногу… чик, и того, – продолжил штурмовик совершенно спокойно, так, словно речь шла не о его ноге, которая была перебита в коленном суставе настолько сильно, что нижняя часть держалась буквально на лоскуте кожи, а о колбасе, которую следует подать к столу.
Стоящая рядом доктор Прошина испуганно попятилась и даже побледнела немного.
– Так, солдат, дай мне сюда нож и не говори глупостей, – приказным тоном произнёс военврач, хотя и самому стало не по себе от вида здоровенного, длиной сантиметров двадцать, клинка. Было заметно, что вещь очень качественная, ручной работы, с деревянной, гладко отполированной ручкой, и сталь закалённая, возможно даже булатная. Но размахивать этим предметом в операционной… это уж слишком.
– Нельзя, значит? – теряя надежду, спросил боец.
– Ни в коем случае. Ты что, хирург? – задал вопрос военврач, протягивая руку и медленно забирая из грубых тёмных пальцев, в кожу которых, кажется, навсегда въелись грязь и копоть сгоревшего пороха, тяжёлый нож.
– Никак нет, – признался солдат.
– Зачем же ты тогда хотел… сам? – спросила доктор Прошина, обретя дар речи и уверенность в себе.
– Обидно… – вздохнул боец. – Ощущение, что меня предали.
– Кто? Собственная нога? – удивилась Екатерина.
– Угу, – буркнул раненый. – Столько лет вместе, а она взяла и… Ладно, делайте, что положено, – после этих слов штурмовик замолчал и закрыл глаза.
Хирурги приступили к операции. Помимо этого тяжёлого ранения, других у солдата не оказалось, потому процедура заняла не слишком много времени. Понадобилось ампутировать конечность, прочистить рану, наложить швы. Затем врачи вышли наружу, чтобы продышаться, – сегодня с утра оба провели уже семь операций разной сложности, а сколько их было ещё впереди неизвестно.
– Может быть, стоит вызвать психиатра? – спросила доктор Прошина, явно имея в виду того раненого, который хотел «отомстить» своей ноге.
– Нет, с ним всё будет нормально, – ответил военврач Соболев. – Я уже много раз видел такое. Один отстреленную руку нёс много километров, уложив её в полиэтиленовый пакет в надежде, что доктора пришьют обратно, другой не хотел с поля боя уходить, пока ступню свою, отнятую взрывом, не отыщет, – говорил, что не хочет, чтобы даже маленькая часть его тела была вдалеке от родной земли. У тех, кто с передовой, иногда довольно странные представления о собственном теле, Катя. Тут порой такое случается…
Дмитрий замолчал, и доктор подождала немного, а потом спросила, ощутив, что у Соболева накопилось в душе, и хочется выговориться.
– Расскажи мне что-нибудь, – мягко попросила она.
Врач поднял на женщину глаза, улыбнулся.
– Не хочу тебя пугать. Да и времени уже не осталось, нам пора возвращаться к работе.
– А потом расскажешь? – спросила Прошина, и в сердце Дмитрия шевельнулось к ней тёплое чувство.
– Если обещаешь не расстраиваться слишком сильно, – сказал он.
– Обещаю.
Медики вернулись к работе. Соболев забыл об их мимолётном разговоре, но когда вечером сидели вдвоём в столовой, Екатерина о нём напомнила, а также об обещании коллеги. Отнекиваться Дмитрий не стал.
– У нас однажды лежал боец с осколочными ранениями обеих ног. Разведчик, он был на боевом задании вместе со своей группой. В какой-то момент их заметили, стали преследовать, и вместе с сослуживцами он оказался под массированным огнём противника. Разведчику перебило ноги, сильно контузило. Знаешь, что, кроме братьев по оружию, ему помогло выжить? – спросил Соболев, глядя в красивое лицо доктора Прошиной.
– Нет.
– Молитва и ощущение Бога.
– Как это?
– Я сам не знаю, – пожал военврач плечом. – Наверное, когда кажется, что кто-то с огромной высоты за тобой присматривает. Ну, или находится незримо совсем рядом и делает всё, что больше в тебя ни один осколок, ни одна пуля не попали. Наверное, так.
– Наверное.
– Я помню, как он лежал в палате после операции, отходя от наркоза, и вспоминал, как его ранило. Была кромешная темнота, свист пуль, разрывы снарядов, вспышки и грохот. Они лежат в поле, вжавшись в землю, а вокруг открылся филиал ада на земле. Потом взрыв раздался совсем рядом, стало жутко больно. Боец пришёл в себя, сделал укол, перетерпел. Огляделся вокруг, позвал – никого. В суматохе боя отошли, решив, что их товарищ погиб, а если тащить тело на себе, то шансы на выживание вообще становятся мизерными. Собрался с силами и пополз к своим, несколько километров показались ему тысячей. Противник уже не бил из артиллерии, но раза три на него пикировали дроны, пытаясь добить. Промахнулись, и в какой-то момент боец начал молиться. Так и появилось ощущение Бога, – сказал Соболев.
Он помолчал, сделал глоток почти остывшего чая и продолжил:
– Тому солдату повезло, сумел добраться до своих. Оттуда его эвакуировали в наш госпиталь. Травмы оказались тяжёлыми, нам с Денисом пришлось повозиться, особенно когда обнаружили, что пара осколков глубоко застряли в сухожилиях левой ноги. Конечно, конечность сохранить удалось, но коленный сустав восстановить не получилось, и она перестала сгибаться. Ну, зато с тростью можно ходить. Но знаешь, Катя, самое поразительное случилось, когда бойца уже собирались отправлять в тыл, на реабилитацию. Один из сослуживцев сообщил, что у него брат погиб на СВО. Так наш раненый, промаявшись пару часов, стал собираться. Мы ему: «Куда! Процесс заживления не закончен!» А он в ответ: «Я должен сам доставить брата домой и предать земле. Как я матери с отцом в глаза смотреть буду, если они его тело получат, а меня рядом не окажется? Кто им поможет, поддержит?» В общем, так и уехал, мы спорить не стали. Раз такое дело, то…
Военврач устало замолчал. Катя протянула руку, положила свою ладонь на мужскую и спросила ласково:
– Дима, ты страшно устал от всего этого, да?
Соболев вздохнул в ответ. Он и хотел бы, но не мог подтвердить предположение доктора Прошиной. Потому что мужчины не плачут, даже когда очень сильно хочется. И даже когда кажется, что сил больше нет, нужно продолжать, потому что больше некому. Если он перестанет спасать бойцов, если это сделает Жигунов, а потом и Прошина, кто останется? Подполковник Романцов, который скальпель в руках держать толком не умеет? Не говоря уж о многих других, которые, конечно, разные специалисты, но в прифронтовом госпитале хирург – самый востребованный из всех.
– Ничего, Катя. Не продлится же эта война ещё много лет, в конце концов, – Соболев нашёл в себе силы улыбнуться. – Будет и на нашей улице новый День Победы.
Они посидели ещё немного, потом разошлись по своим палаткам. Дмитрий удивился тому, что в ней не оказалось Жигунова, смена которого должна была закончиться. «Наплыв раненых остановился, но куда же тогда он подевался?» – задался вопросом военврач, а потом широко улыбнулся: «Ну конечно же! К Ниночке побежал». Соболев решил навестить девочку, появление которой в госпитале, с одной стороны, нарушало уставы и правила, а с другой, было закономерным: когда Денис рассказал, что вывез её из уничтоженного войной села Перворецкое, то иного варианта, как поселить временно здесь, не оказалось.
Дмитрий коллегу поддержал, но задумался: не идти же к девочке с пустыми руками. Стал думать, чем её порадовать, и неожиданно вспомнил о коробке шоколадных батончиков, которые купил пару недель назад, когда проезжали через райцентр. Несколько штук брал с собой в поездки, потом надоело. Теперь же, взяв три штуки (все решил не относить, чтобы Ниночка от радости все сразу не съела и не отравилась), пошёл навестить маленькую гостью их военной части.
Картина, которая открылась глазам военврача, напоминала мирную, почти домашнюю, если бы не камуфляж, брезент палатки и прочие приметы близкой войны: на койке лежала девочка, накрытая одеялом до подбородка, и с интересом слушала, как дядя доктор читает ей книжку. Соболев вошёл, поздоровался, положил на табурет шоколадки и сказал, что это маленький подарок.
– Спасибо, дядя Дима, – сказала девочка с улыбкой.
– А ты откуда знаешь, как меня зовут? – опешил врач, но тут же засмеялся. – Ах, ну конечно. Денис рассказал, да?
Ниночка кивнула.
– Ещё он сказал, что вы тут самый главный Айболит.
Военврачи переглянулись и снова хихикнули, как двое мальчишек.
– Так-то Айболит ветеринаром был, а я людей лечу, – сказал Соболев.
– Ну ладно придираться, – хмыкнул Жигунов. – Айболит был универсальный врач. На все руки мастер. Так ты чего пришёл, не-ветеринар?
– Посмотреть, как вы тут. Как Ниночка обживается, – он осмотрел палатку. Всё-таки лучше, чем ничего, хоть какая-то крыша над головой. У стены обнаружился электрический обогреватель. Правда, детских вещей почти нет, игрушек тоже. «Надо будет придумать что-нибудь, пока она здесь», – подумал Соболев и спросил: – Что читаете?
– «Таинственный остров», – показал Жигунов обложку.
Дмитрий поднял брови:
– Ей всего шесть лет, получше ничего не нашлось?
– А мне очень нравится, дядя Дима, – сказала Ниночка. – И дядя Денис хорошо рассказывает.
Соболев покивал.
– Ну, раз такое дело, не стану вам мешать. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи!
Военврач, воодушевлённый увиденным, вернулся в палатку. Когда Жигунов пришёл туда несколько минут спустя, спросил:
– Ты уже придумал, что дальше делать будешь с Ниночкой? Замполит икру мечет, хочет от неё избавиться поскорее. Вторые сутки Романцову мозги выносит, и окажись на его месте Прокопчук, не будь к ночи помянут, давно бы рапорт накатал в штаб. А этот боится, видать, нет у него наверху мохнатой лапы.
– Не знаю я, Дима, как мне быть, – искренне признался Жигунов.
– Жалеешь теперь, что взял её с собой?
– Нет! – очень искренне сказал Гардемарин. – Ни секунды не жалею. Просто… Пойми, Дима, я понятия не имею, как вести себя с детьми. Тем более она девчонка. Что можно говорить, что нельзя. У меня уже голова кругом. Оказался, понимаешь, в роли папаши, – он горько усмехнулся.
– Ну, когда-то ведь надо начинать, – заметил Соболев, намекнув и на Богдана, проходящего лечение в Санкт-Петербурге.
– Да надо, надо, – задумчиво произнёс Жигунов. – Я честно тебе скажу: думал, что у неё, может, родственники отыщутся. Позвонил тут знакомому одному, чтобы в органы ЗАГС обратился. У них же там вся информация, кто когда родился, помер и так далее. Он проверил, Ниночка не напутала. У неё правда были дед с бабушкой, оба умерли перед войной, а семья дяди при бомбёжке погибла. Оставалась только мать, но видишь… Сирота она круглая, короче.
Военврач набрал полные лёгкие воздуха и медленно выдохнул.
– Давай так. ты подумай ещё, время пока есть. Сколько тебе Романцов выделил? – спросил Соболев.
– Неделю.
– Сегодня только второй день. Впереди ещё пять.
– А Давыдкин? Он же плешь подполковнику проест. Вынудит его, тот потребует, чтобы я Ниночку отсюда выпроводил и отдал соцработникам. И куда они её? В приют. Как подумаю об этом, сердце кровью обливается. Чёрт, впервые со мной такое. Ты же знаешь, я не сентиментальный.
– Да ладно, – усмехнулся Соболев. – А как же твой донжуановский список? Как можно было покорить столько женщин без сентиментов?
– Ну, это другое. Игра, показуха. Манёвр, если хочешь, – серьёзно ответил Жигунов. – На войне как на войне, а любовные дела – они и есть невидимый фронт. Но если по-честному, то… Слушай, как ты думаешь, одиноким мужчинам ведь запрещено становиться опекунами, да?
Военврач Соболев посмотрел на коллегу большими глазами. Не ожидал такого от Гардемарина. «Денис, оказывается, полон сюрпризов», – подумал и развёл руками:
– Прости, дружище, в таких законах не силён.
– Ладно, я так это… к слову пришлось, – смутился Жигунов. – Давай спать ложиться.
Пока офицеры беседовали, замполит Давыдкин нервно ходил из угла в угол своей палатки. Его состояние можно было описать фразой «и хочется, и колется, и мама не велит». С одной стороны, он понимал: если будет сидеть на пятой точке ровно, то проторчит здесь, в Богом забытом прифронтовом госпитале, до самого конца войны. Да, потом вернётся на прежнюю должность в компанию, притом будет считаться там фронтовиком, и никакой «генерал» пальцем его не тронет. С другой стороны, ведь неизвестно, сколько СВО продлится. А он, молодой в общем-то (по полтинника ещё несколько лет) мужчина, выходит, потратит несколько лет своей ценной жизни на просиживание штанов и «воспитание» медперсонала, то есть взрослых людей, которым нянька не требуется. Потому Давыдкин так сильно хотел воспользоваться поводом, – военврач Жигунов ребёнка в госпиталь притащил! – и подать рапорт, перепрыгнув голову начальника.
Но увы… сделать это не позволяла Евгению Викторовичу третья сторона медали – врождённая трусость. Когда кто-то смотрел на Давыдкина, высокого, представительного, в дорогих очках, купленных на зарплату менеджера в нефтегазовой отрасли, пусть и областного масштаба, то он и подумать не мог, что за этой личиной скрывается жуткий трус. При всём желании выделиться Давыдкин без ведома начальства, без его одобрения боялся шаг ступить.
Подчинённые в пресс-службе компании его за это ненавидели: порой ситуации складывались, что нужно было оперативно реагировать, но Евгений Викторович ждал, когда придёт «ценное указание от старших», как он говорил. Порой тянул, тянул, и позже оказывалось, что момент упущен. В вопросах же согласования доходило до абсурда: однажды Давыдкин пригласил самого «генерала», чтобы тот разрешил поставить баннер, на фоне которого будут фотографироваться гости важного мероприятия, на полметра левее. В итоге, разозлённый трусливым подчинённым, генерал был вынужден сам двигать этот баннер туда-сюда.
Будь Давыдкин чуть посмелее, так отправил бы окольными путями анонимку, чтобы информация дошла до штаба, а там уже приняли решение. Но у него не имелось там знакомых, к тому же… трусость и тут стояла непреодолимой преградой. Евгений Викторович ходил туда-сюда, злился и ничего не мог придумать, чтобы и проявить себя, и не угробить карьеру окончательно.
В палатку робко постучали.
– Войдите, – буркнул Давыдкин.
Внутри появился сержант Пантюхов. Когда майора Прокопчука увезли в наручниках, Тимур обрадовался, поскольку Евграф Ренатович крепко держал его на крючке, а теперь сам крупно вляпался, и шантажировать стало некому. Но вскоре ощутил, что жизнь стала блёклой. Что ему теперь, целыми днями носить раненых, менять «утки», передвигать, таскать и тому подобное? Он даже с тоской вспомнил то время, когда был на передовой, но тут же одёрнул себя: «Ну к чёрту! Там страшно».
Душа требовала выхода, и когда в госпитале появился замполит, Пантюхов сначала присматривался к нему некоторое время. Вчера он слышал, как Давыдкин отчитывает, – вернее, пытается, – капитана Жигунова за девчонку, – и решил, что появилась возможность снова быть кому-то полезным, так сказать, в индивидуальном порядке, а заодно обрести нового покровителя.
Тимур вошёл, представился.
– Что вам, сержант? – недовольно спросил Давыдкин.
Тот признался, что слышал разговор с доктором Жигуновым и сказал:
– Я бы мог передать информацию об этом в штаб группировки, поскольку вы сами…
– Что я сам? – насупился Евгений Викторович. – Хотите сказать, струсил?!
– Никак нет, товарищ старший лейтенант! – вытянулся сержант. – Я хотел сказать, что если вы так сделаете, то нарушите субординацию, и Романцову это не понравится. Я же могу сделать так, что там узнают, но вы будете не при чём. А когда приедут разбираться, то докажете всем, что хотели решить проблему, но подполковник не разрешил. Ну, или как-то так… Вам виднее, – льстиво закончил Пантюхов.
Давыдкин, сохраняя серьёзное и невозмутимое выражение лица, помолчал и ответил:
– Идите, я вас вызову.
– Есть!
Когда сержант ушёл, Евгений Викторович вдруг почувствовал облегчение. В самом деле, вот же выход! Но порадоваться не успел: Пантюхов неожиданно вернулся.
– Кстати, товарищ замполит. Может, я не к месту это говорю. Но военврач Соболев сегодня изъял у раненого бойца холодное оружие самодельного изготовления. Мне кажется, это напоминает дедовщину.
– В смысле? – удивился Давыдкин.
– В прямом. Старший по званию отобрал у младшего личную вещь. Это же самая натуральная кража, – сказал сержант и быстро ретировался.
– Да что за ерунда здесь творится! – возмущённо произнёс замполит, оставшись один. – Ничего. Я наведу здесь настоящий воинский порядок!