Глава 9
Рядом с благообразной старушкой сидит девушка лет 20 примерно. Представляюсь, и она говорит, что зовут её Наташа, а это – её соседка по лестничной клетке, Лариса Сергеевна Озерова, с которой дружит ещё с детства. Ей 70 лет, живёт совершенно одна.
– У неё бывают странности, – поясняет Наташа. – Но сегодня что-то уж слишком. Обычно она всегда причёсанная, хорошо одевается.
Пенсионерка смотрит на меня и загадочно улыбается. «Что у неё? Старческое слабоумие?» – думаю я и спрашиваю соседку:
– Она на что-то жаловалась?
– Нет. Но я заглянула в квартиру. Похоже, Лариса Сергеевна ничего не ела, тарелки стоят нетронутые не меньше, чем за два дня. У неё не мог быть инсульт?
– Мы разберёмся, – говорю девушке и обращаюсь к больной.
– Здравствуйте, меня зовут Эллина Родионовна Печерская, я врач.
– Добрый день, – улыбается Лариса Сергеевна. Потом улыбается мне так широко, словно узнала давнюю знакомую. – Ты сегодня удивительно хорошо выглядишь.
– Спасибо. Как вы себя чувствуете?
– Нормально.
– Вы знаете, какой сейчас месяц?
– Август, – говорит она после пары секунд, во время которых, кажется, вспоминала.
На дворе стоит поздний ноябрь, так что вот и первый звоночек. Прошу их пройти во вторую палату.
– Ты совсем не изменилась, – смеётся старушка, глядя на меня. – Совсем такая же, как в детстве, – и нежно гладит меня по щеке. Так мать прикасается к своей дочери. Мне приятно и одновременно тревожно. Пенсионерка точно не в себе, если видит во мне другого человека.
– Ты так выросла, – говорит Лариса Сергеевна во время осмотра.
– Пульс 108, давление 90 на 70, – сообщает медсестра.
– Складка не расправляется.
– Как это? – спрашивает Наташа.
– Она обезвожена. Я собираю кожу в складку, а она не расправляется, – поясняю и прошу сестру взять общий анализ крови и большую биохимию. Моча, рентген грудной клетки.
– Вы знаете, где её родственники? – интересуюсь у Наташи.
– Она говорила о дочери. Но я не знаю, где она живёт, – слышу в ответ.
Обхожу Ларису Сергеевну, чтобы послушать её дыхание и сердце, но стоит приподнять платье, как замираю в ужасе: на спине красным фломастером выведено большими буквами: «ТВАРЬ». Пока медсестра помогает старушке переодеться в больничный халат, прошу Наташу задержаться. Она легко соглашается. Это хорошо, поскольку перед нами ещё одна жертва жестокого нападения, и ей необходимо присутствие рядом знакомого человека.
Мой следующий шаг – вызов полиции. Но вместо них приходит уже набившая мне оскомину парочка – капитан Багрицкий и старший лейтенант Яровая. Заходят в мой кабинет, усаживаются, достают блокноты, – и всё это с таким видом, словно я уже предварительно согласилась им признаться в каком-то преступлении. Смотрят на меня вопросительно, ждут.
Я здороваюсь с ними.
– К нам поступила больная…
– Подождите, Эллина Родионовна, – невежливо перебивает Яровая. – Мы сюда приехали, чтобы послушать про ваши связи с депутатом Мураховским, а не про всё остальное.
«Так и знала», – думаю и говорю:
– Я вам свою позицию прежде уже озвучила. На все вопросы касаемо депутата и нашего главврача буду отвечать только в присутствии своего адвоката. Но сейчас речь не о них.
– А о чём? – искренне удивляется Багрицкий.
– К нам поступила пожилая женщина. 70 лет. На спине точно такая же надпись, как у предыдущей жертвы насилия, – сообщаю я. – У нас в городе что, серийный маньяк завёлся?
– Заводятся тараканы, если долго не убираться, – мрачно замечает Яровая.
– Судя по всему, с этим у вас большие проблемы, – говорю язвительно в ответ.
Следователи молча глотают мою колкость.
– Проведите нас к пострадавшей, – просит Яровая.
Пока идём, говорю, что сознание пенсионерки спутано, она не отвечает на вопросы.
– Это может быть из-за пережитого стресса? – спрашивает Багрицкий.
– Да, или у неё болезнь Альцгеймера. Этому может способствовать и обезвоживание. Сначала надо восполнить жидкость, – поясняю ситуацию. – И проверить, было ли насилие.
– Руки были связаны?
– Синяки есть, но никаких следов пластыря, как у предыдущей жертвы. У неё также сломано ребро и несколько ушибов. В том числе на затылке. Вы думаете, это тот же преступник?
– Будем надеяться, что он один такой, – хмуро замечает Яровая.
– Может, вам стоит оповестить широкую общественность, чтобы пожилые женщины были осторожнее? – спрашиваю следователей.
– Это решать начальству, – говорит Багрицкий.
– Вы должны его остановить. И как можно скорее.
– Мы и собираемся. Начнём с соседки Ларисы Сергеевны, Натальи, – сообщает Яровая.
– Вы что, её подозреваете? – удивляюсь. – Она искренне привязана с старушке и уважает её, заботится. И ничего не знает об акте насилия.
– Ясно. Но проверить стоит.
Оставляю следователей, мне нужно проверить, как идёт подготовка к операции Лилии. Иду в кабинет Заславского. Стоит оказаться внутри, как вижу: Валерьян Эдуардович далеко не в лучшем расположении духа.
– Что-то случилось? – спрашиваю его.
– Будь проклят тот день, когда я согласился исполнять обязанности главврача! – ворчит хирург. – Мало того, что мне теперь приходится заниматься бумажками вместо того, чтобы оперировать, так ещё и полиция начала трясти, как грушу!
– В смысле? – поражаюсь я. – Вы-то здесь при чём?
– Они копают под Гранина. Пытаются отыскать у нас какую-то коррупционную схему. Намекали, что депутат Мураховский и Никита Михайлович могли быть связаны. Намекали на откаты, серые схемы перевода денег, ещё что-то. Я врач, Элли! – вдруг шлёпает Заславский по столу, заставляя меня моргнуть. – Мне нужны мои больные!
Молчу, поскольку сказать нечего. Простые слова утешения на коллегу едва ли подействуют.
– Валерьян Эдуардович, я пришла спросить, когда у Лилии, – той девочки с раздробленным бедром, – будет операция на связках.
– Элли, я тебе уже говорил. У меня расписание операций – на год вперёд. Прости, не нашёл окошка, – бурчит Заславский в ответ. Он слишком сильно раздражён, чтобы говорить спокойно и рассудительно, как обычно. Прекрасно понимаю его чувства, но и от своих намерений отказаться не имею права. Ведь девочка страдает.
– Но операцию нужно сделать как можно скорее, – стою на своём.
– Значит, ты уже вносишь изменения в моё расписание? – начинает снова закипать хирург. Никогда его таким не видела. А ведь совсем недавно стал исполнять обязанности Гранина. Что же с ним через месяц будет? На людей со скальпелем кидаться начнёт?
– Нет, конечно. Но девочке очень нужна эта операция.
– Это моё отделение. И я буду решать, что для больной лучше, – нервно говорит Валерьян Эдуардович.
– Операция нужна!
– Не вижу в ней необходимости! – выпаливает Заславский, снова шлёпая ладонью по столу.
Сохраняя ледяное самообладание, – последний год сделал меня устойчивее, – отвечаю спокойно:
– Необходимость есть. Не знаю, насколько у вас там плотное расписание, но мне на это, честно говоря… 12-летняя девочка хочет вернуть свой голос. И мы обязаны сделать для этого всё возможное.
Заславский смотрит на меня, поджав губы. Но по глазам вижу: всплеск эмоций схлынул, хирург вновь становится самим собой, то есть человеком прагматичным и тактичным. Однако его следующий вопрос едва не ставит меня в тупик.
– Ты сомневаешься, что я действую в интересах больной?
– Нет.
– Хорошо. Потому что я тебе этого очень не советую, – говорит Валерьян Эдуардович. Раскрывает свой ежедневник. Листает.
Проходит полминуты, и наконец слышу:
– Хорошо. Будет операция. Вам сообщат.
– Спасибо, – говорю и ухожу, пока не передумал.
За дверью прислоняюсь спиной к стене и выдыхаю. Мне только с Заславским поссориться не хватало! А ведь были от этого на расстоянии вытянутой руки. Нет-нет, проблемы Гранина не должны мешать моим отношениям с коллегами и тем более их испортить. Лучший способ не думать, о чём не хочется, – работа. Потому возвращаюсь в своё отделение, где уже готовы результаты Ларисы Сергеевны.
– У меня всё нормально? – спрашивает она.
– Да, не волнуйтесь.
– Ребёнок будет здоровый?
Переглядываюсь с медсестрой. Что ответить?
– Да, здоровый, – решаю подыграть и смотрю в карточку. Внизу кровоподтёки – следы насилия и проникновения. Плюс выделения. Придётся сделать мазки на гонококк и хламидии. – Родственников нашли? – спрашиваю медсестру.
– Пока нет.
– С тобой мне было гораздо легче, насколько я помню, – говорит мне Лариса Сергеевна.
Снова принимает меня за кого-то. Возможно, свою дочь?
– Всё хорошо. Осталось немного, потерпите чуть-чуть, – прошу её и говорю медсестре сделать укол лонгацефа для профилактики венерических инфекций.
– Подождите, – вдруг просит старушка. – Ведь я не жду ребёнка, правда?
– Нет, Лариса Сергеевна. Но вы в больнице, и мы о вас позаботимся.
– Я знаю, дорогая моя.
– Скажите, вы знаете, почему вы здесь?
Старушка пожимает плечами.
– К вам в квартиру последнее время никто не заходил? – спрашиваю её.
– У меня теперь редко бывают гости, – смущённо улыбается Лариса Сергеевна.
На смартфон приходит сообщение. Читаю и улыбаюсь: меня приглашают в хирургическое отделение. Раздаю распоряжения относительно работы и поднимаюсь наверх. Валерьян Эдуардович уже моет руки, встаю рядом и жду, что хотел сказать. Некоторое время коллега молча натирает щёточкой пальцы и ладони.
– Я… – начинает он нерешительно, но потом его голос обретает уверенность. – Мне не стоило вмешивать в дело личные эмоции. Ты была права. Молодец, что отстояла больную.
– Спасибо.
– Я не мастер извиняться. Так что забудем и всё, ладно?
– А наши рабочие отношения в порядке?
– Элли, – улыбается Заславский, глядя на меня, – мы суждены друг другу небом.
Хихикаю в ответ.
– Спасибо!
Иду в свои пенаты. Заглядываю к Ларисе Сергеевне. Она как ни в чём не бывало сидит на койке, расчёсывает свои мелкие рыжие кудряшки.
– Наташа милая девочка, правда?
– Да. Она очень за вас переживает.
– Напоминает мою дочь. Так неловко… Ну стоило ли привозить меня сюда из-за шишки на голове? – улыбается старушка. – Ой… застряла.
Помогаю вытащить расчёску.
– В моём возрасте чувствуешь себя такой бесполезной. И память никуда не годится. На днях пришла домой, оставила ключи в двери.
– По-моему, возраст тут ни при чём. Со мной тоже такое бывает, – утешаю её.
Лариса Сергеевна вдруг замирает с расчёской в волосах. Взгляд её устремлён в пространство.
– Я оставила ключ в двери… – задумчиво произносит она. – Я оставила… и в квартиру вошёл мужчина. Он закрыл мне рот рукой, потом повалил на пол… – старушка внезапно роняет расчёску, сдавленно выкрикивает «О, Господи!» и зажимает рот ладонями, начиная рыдать.
Подбегаю к ней, обнимаю и прижимаю к себе. По морщинистому лицу льются слёзы.
– Боже мой… Боже… – приговаривает она.
С трудом удаётся привести её в чувство, сделав укол ативана, после чего спустя несколько минут Лариса Сергеевна засыпает. Иду в регистратуру, думая о том, что таких мутантов, которые творят подобное с беззащитными старушками, надо оскоплять, причём желательно тупыми инструментами.
День заканчивается мой бесконечной усталостью и желанием поскорее добраться домой и брякнуться на диван, чтобы хоть часок поспать, а потом уже заниматься домашними делами. Но кто позволит такое матери-одиночке? Отпускаю няню, и приходится наводить порядок, а уж принимать душ с открытой дверью я давно привыкла, чтобы слышать каждое движение Олюшки. А что будет, когда она научится ползать и ходить?
В этот раз лапочка моя позволяет мамочке насладиться горячим расслабляющим душем. Спокойно вытираюсь, выхожу, накрутив из полотенца тюрбан и облачившись в мой любимый махровый халат салатового цвета.
Звонок в дверь.
Хмурюсь и смотрю на часы. Половина восьмого. Кого принесло?
Смотрю в глазок, а там вместо лестничной клетки – розовые бутоны.
Интересно.
– Кто там?
– Доставка, – приглушённый голос в ответ.
Открываю дверь, и снаружи оказывается… Борис! В одной руке огромный букет цветов, в другой – бутылка белого вина и коробка конфет.
– Гостей так поздно принимаете? – улыбается, и я, вдыхая цветочный запах и аромат его парфюма, невольно начинаю таять.
Он явился вот так запросто, без звонка. И откуда узнал номер моей квартиры? Но стоит посмотреть в красивые искрящиеся глаза, как делаю два шага назад и выдыхаю:
– Здравствуй, Боря. Конечно, проходи.
Мужчина заходит, закрывает за собой дверь, я принимаю из его рук букет. Борис ставит вино и кладёт рядом конфеты, а потом вдруг поворачивается ко мне, приближается, берёт моё лицо в свои тёплые ладони, и мы целуемся.
Мой новый роман. Бесплатно!
