Пример Гоголя
Данная статья является переводом статьи "An Orthodox approach to art", известного английского православного публициста Владимира Мосса:
https://www.orthodoxchristianbooks.com/articles/578/an-orthodox-approach-art/
Святитель Нектарий Оптинский говорил, что, кроме обычного искусства, «есть еще большее искусство — слово жизни и смерти (Псалмы Давида, например). Но путь к этому искусству лежит в личной борьбе художника. Это путь жертвенности, и лишь один из многих тысяч достигает цели».
Одним из этих немногих был поэт Александр Пушкин. В последние годы жизни, под влиянием таких людей, как митрополит Московский Филарет и царь Николай I, он приблизился к православной вере, в результате чего и его поэзия, и идеал искусства стали глубже.
Иван Андреев пишет: «Сущность «теории» Пушкина и Жуковского (она не была формально облечена в систему, но практически и безошибочно проводилась в жизни и творчестве) заключалась в следующем. Поэт должен был быть полностью свободен в процессе своего творчества. Ему не могли быть предъявлены никакие социальные, моральные или даже религиозные «приказы». Но поэт как личность должен был непрестанно расти духовно, то есть становиться совершенным в религиозно-нравственном смысле, помня об идеале христианской нравственности: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». И если бы он рос сам, его творческие способности росли бы вместе с ним».
Еще более поучителен пример писателя Николая Гоголя. В последние годы своей жизни под влиянием ржевского протоиерея о. Матфея Константиновского, затем старца Макария Оптинского, а под конец еще и митрополита Московского Филарета, он постепенно совсем отошел от писательства и даже сжег свои лучшие произведения.
Многие обвиняют в этом о. Матфея. Есть сведения, что он говорил так: «Художественный талант – это дар Божий…. Это правда, поэтому я посоветовал [Гоголю] написать что-нибудь о хороших людях, то есть изображать людей положительных типов, а не отрицательных».
Некоторые церковники не разделяли аскетического подхода к искусству Гоголя и его наставников. Так, архимандрит Федор (Бухарев), как пишет Роберт Бёрд, «в своих знаменитых «Письмах к Гоголю» выработал совершенно иной подход к религиозному значению художественного творчества. Архимандрит Феодор сожалел о том, что Гоголь, когда-то «бессознательно» следовавший за Христом в его «могучем и свободном творчестве», попал под влияние «рабской боязливости и беспощадности» отца Матфея Константиновского, отвергающего все, что «не несло открытого отпечатка Христов».
Оценивая безрелигиозного Белинского, архимандрит Феодор писал: «Он вложил в эти тексты свою мысль, и я понял их должным образом, и в соответствии с этим я понял весь ход его мыслей. И поэтому получилось, что, следуя системе его мыслей, искажающей истину Христову, я в своем уме разработал живую систему самой истины Христовой». Подытоживая эту герменевтическую модель, архимандрит Федор писал, что уже не останавливался «на простой букве текстов, которые изучаются в богословской науке», а скорее стремился вовлечь богословский дух этих текстов в диалог с нерелигиозными авторами. Из этой общей предпосылки Бухарев заключил, что любое подлинное литературное или интеллектуальное произведение может вдохновить христианина: «Другое направление мысли и речи, не признавая явно Христа своим ведущим принципом, тем не менее может находиться под Его незримым руководством и руководиться Им, чтобы помогать в вере и содействовать любви Христовой истины.» Примечательно, что труд архимандрита Феодора не был одобрен к публикации митрополитом Филаретом. Филарет утверждал, что Бухарев видел просто «мерцание света».
Гоголь пришел к убеждению, что его произведение будет вредно из-за несовершенства его создателя; как он выразился: «Не следует писать о святыне, не освятив предварительно свою душу»; а в 1845 году он сжег вторую половину своего шедевра, “Мертвые души”. Но он не мог оторваться от писательства, которое было его жизнью, и в 1851 году снова начал вторую часть своего сочинения “Мертвые души”, что было высоко оценено теми друзьями, которым он его прочитал…
Однако в ночь с 11 на 12 февраля 1852 года он сжег рукопись второй части “Мертвых душ” во второй раз. Тогда он перекрестился, лег на диван и заплакал... На следующий день он написал графу А. Н. Толстому: «Представьте себе, как могуч злой дух! Я хотел сжечь несколько бумаг, которые уже давно были для этого выделены, но я сжег главы “Мертвых душ”, которые я хотел оставить своим друзьям, на память после своей смерти».
«Каковы были истинные мотивы, — спрашивает Андреев, — сожжения законченного произведения, которое Гоголь бережно хранил, аккуратно складывая исписанные тетради и любовно перевязывая их ленточкой? Почему Гоголь сжег это произведение, которым он сам был доволен и которое получило объективную и очень высокую оценку от очень компетентных людей, имевших большой художественный вкус? Попробуем ответить на этот сложный и трудный вопрос.
«В своем четвертом письме по поводу “Мертвых душ”, который был датирован «1846 годом» и опубликован в его “Переписке”, Гоголь дает объяснение, почему он впервые (в 1845 году) сжег главы второй части написанной им поэмы.
«Я сжег второй том “Мертвых душ”, потому что это было необходимо. ‘Не оживет то, что не умирает’, — говорит Апостол. Прежде всего необходимо умереть, чтобы воскреснуть. Нелегко было сжечь пятилетний труд, произведенный с каким-то мучительным напряжением, в котором каждая строчка получалась только с содроганием, в котором было многое из того, что составляло мои лучшие мысли и занимало мою душу. Но все это было сожжено, причем в тот момент, когда, видя перед собой смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть что-то, что напоминало бы людям обо мне. Я благодарю Бога, что Он дал мне силы сделать это. Тотчас пламя унесло последние страницы моей книги, ее содержание вдруг воскресло в очищенном и сияющем виде, как феникс из пепла, и я вдруг увидел, в каком беспорядке находилось все, что я прежде считал находящимся в хорошем состоянии. Появление второго тома в том виде, в котором он находился, было бы скорее вредным, чем полезным».… «Я рожден не для того, чтобы создавать эпоху в области литературы. Моя работа проще и ближе: моя работа — это то, о чем должен думать прежде всего каждый человек, а не только лично я. Моя работа — это моя душа и твердое дело жизни».…
«Такова была мотивация к первому сожжению “Мертвых душ” в 1845 году.
«Но та же мотивация была причиной сожжения и второго уже законченного произведения – но уже в гораздо более глубокой форме, и была связана с духовным ростом Гоголя.
"В его ‘Исповеди автора’ написаного после ‘Переписки’ Гоголь впервые серьезно заговорил о возможности отказа от своего писательского пути во имя высшего подвига. С поразительной искренностью он пишет (сколько же это ему стоило!): «Мне, вероятно, тяжелее, чем кому-либо другому, было отказаться от письма, ибо это составляло единственный предмет всех моих мыслей, я оставил все остальное, все лучшие соблазны жизни и, как монах, разорвал мою связь со всем, что дорого человеку на земле, чтобы не думать ни о чем, кроме своей работы. Отказаться от письма мне было нелегко: одними из лучших минут в моей жизни были те, когда я наконец перенес на бумагу то, что уже давно летало в моих мыслях; когда я и по сей день уверен, что чуть ли не высшее из всех удовольствий — это удовольствие творения. Но, повторяю еще раз, как порядочный человек, мне пришлось бы и тогда отложить перо, если бы я почувствовал к этому побуждение.
«Я не знаю, имел ли я честь это сделать, если бы меня не лишили способности писать: потому что — говорю это искренне — жизнь тогда потеряла бы для меня всякую ценность, и не писать для меня означало бы ровно то же самое, что не жить. Но нет лишений, за которыми не последовало бы замены, как свидетельство того, что Творец не оставляет человека ни на малейшее мгновение».
«За три недели до смерти Гоголь писал своему другу Жуковскому: ‘Молитесь за меня, чтобы произведение мое было истинно добродетельным, и чтобы я удостоился, хотя и в некоторой степени, воспеть гимн небесной Красоте”. Небесная Красота не может сравниться с красотой земной и невыразима земными словами. Вот почему «молчание есть тайна будущего века».
«Перед смертью Гоголь понял это до конца: он сжег написанное и замолчал, а после почил».
Святитель Варсонофий Оптинский так описывал мотивацию Гоголя: «Гоголь хотел изобразить русскую жизнь во всей ее многогранной полноте. С этой целью он начал свою поэму “Мертвые души” и написал первую ее часть. Мы знаем, в каком свете отражалась русская жизнь: Плюшкины, Собакевичи, Ноздревы и Чичиковы; вся книга представляет собой душный и темный подвал общности и низости интересов. Сам Гоголь испугался написанного, но утешал себя тем, что это только накипь, только пена, которую он взял из волн жизненного моря. Он надеялся, что во втором томе ему удастся изобразить русского православного человека во всей его красоте и всей чистоте.
«Как он должен был это сделать? Гоголь не знал. Примерно в это же время произошло его знакомство со старцем Макарием [Оптинским]. Гоголь покинул Оптину с обновленной душой, но не оставил мысли написать второй том “Мертвых души”, и он серьезно над этим работал.
«Позже, чувствуя, что воплотить в образах тот христианский идеал, который жил в его душе во всей полноте, ему не по силам, он разочаровался в своем творчестве. И это причина сожжения им второго тома ‘Мертвых душ’…»
Незадолго до смерти Гоголь писал: «Работа моя такова, что без явной помощи Божией каждую минуту и каждый час мое перо не может двинуться с места. Моя сила не только минимальна, но даже не существует без освежения Свыше…»
← Предыдущая часть и Следующая часть →